?

Log in


  •                                                         Испытание


Савеловский вокзал какой-то тупиковый.  С любого московского вокзала можно ехать бесконечно долго, во все стороны света. А из этого только до какого-то Савелово. Ничем не примечательного населенного пункта, и там тупик. И ехать туда почти три часа. Но поездка стоила того, потому что меня обещали познакомить с человеком, который вошел в эпицентр ядерного взрыва  и остался жив, и живет до сих пор в этом самом тихом городке на берегу Волги, и у него несколько, и еще надо уточнить сколько, здоровых сыновей.  Все это звучало настолько невероятно, настолько не укладывалось в сознание, что я безо всякого сожаления отложил все свои дела и поехал. Первый человек, который полетел в космос, все знают кто это, все знают о нем все. Первый человек, который шагнул в открытый космос. Тоже все известно о нем.  Вообще, все обо всех известно. Но почему-то об этом человеке ничего неизвестно, и никто не интересуется им.  Я, например,  прилежно учил все поражающие факторы ядерного взрыва. Видел на фото, что остается от человека при взрыве. Только тень на ступеньках, где он сидел. Фотографии Хиросимы  никого не оставят  спокойными.  А вот человек, которому ничего не стало. И о нем все забыли. Вообще, это где-то в порядке вещей, думал я, мы, например, точно знаем, сколько любовников было у Мерлин Монро, знаем все параметры ее тела. А вот об этом человеке, не знаем ничего. Ни какой у него рост, ни какая у него кровь. В порядке вещей, что нас интересуют всякие глупости. И среди таких глупостей и суеты проходит наша жизнь. А может быть, все это  просто байка и меня разыгрывает мой друг Игорь, с которым мы знакомы много лет, и знаем, друг о друге все, а вот что у него такой родственник, я слышу впервые. И сам Игорь не очень то много знает о нем, потому что он  уже давно живет в Москве, и только навещает свою маму, которая, овдовев, вышла замуж за этого Никифора Ефимовича. Так его зовут.
Вообще, когда я впервые от Игоря услышал о Никифоре Ефимовиче, то поднял его на смех.
 - Они все умерли давно. Все, кто на Семипалатинском полигоне был. Ты что!!!? Облучение получили смертельное и все умерли в первые же месяцы. Это всем известно.
Я был абсолютно уверен в этом. Я работал журналистом, а значит всезнайкой, и читал об этом в передовых, перестроечных, смелых газетах, обличающих и бичующих сталинские преступления. И вдруг кто-то выжил и живет до сих пор, и даже имеет здоровых детей. Это ломало вообще все представления о мироздании.
К поездке я подготовился, прочитал, что произошло ранним утром 29 августа 1949 года. Задолго до нашего с Игорем рождения, когда СССР стала ядерной державой. На Хиросиму и Нагасаки сбрасывала бомбы неагрессивная, демократическая держава, в гуманитарных целях. А на Семипалатинском полигоне испытывала ядерное оружие тоталитарная, агрессивная держава. Гуманизм заключался в том, что Америка испытывала свои бомбы на граждан чужого государства, а СССР на собственных гражданах, в собственной стране, на собственном полигоне. Чудовищно!
Это было ясно как день.
Тем более, что американская гуманистическая комиссия, наконец, получила доступ ко всем нашим ядерным секретам и обследовала полигон на предмет опасности для населения. И заключила, что все испытания были бесчеловечны и чудовищны, и погубили  бессчетное количество людей.  С полигона вывезли сотни килограммов  боевого Плутония. Остатки радиоактивного вещества,  были разбросаны на много километров вокруг. Не все вступало в реакцию, и если бы не помощь мирового сообщества, так и валялось бы на земле бесхозно. Вообще, говорил я, Семипалатинский полигон это сплошная глупость. И зачитывал найденную мной заметку из передовой газеты. «Полигон был местом испытания почти 500 ядерных тестов во время холодной войны. Жители близлежащих поселков и городов не получали ни предупреждений, ни защиты от радиации. Программа развития ООН сообщает, что более одного миллиона людей подверглись радиации в результате 40-летнего испытания ядерного оружия. (Ed Ou/Reportage by Getty Images)»

На все это Игорь только пожимал плечами, и говорил, что у Никифора Ефимовича все записано в военном билете.  И другие документы есть.  Но документа, что он входил в эпицентр ядерного взрыва наверняка, нет.  – думал я ехидно.
Три часа в не отапливаемой электричке. Это испытание. Согревались мы разговорами. Игорь рассказал о сыновьях Никифора Ефимовича. Их четверо: Олег, Владимир, Анатолий, младший - Геннадий 1954 года рождения - музыкант, церковный композитор, регент Тверского епархиального хора. Все они здоровы и нашли свой жизненный путь. Игорь знаком с ними. Старший сын Олег, живет в Германии, Игорь недавно навещал его. Они женаты и у них  тоже есть дети.
Наконец, мы доехали, Игорь предложил размять ноги и мы пошли пешком. Пешком надо было прейти мост через Волгу. Красоты открывались удивительные. Пейзажи умиротворяли.  Пятиэтажка, в которой жила мама Игоря с Никифором Ефимовичем, тоже стояла на берегу Волги. Приняли нас радушно, стали накрывать стол. Меня поразил почти деревенский быт этого тихого провинциального уголка. Белоснежная скатерть. Чистота и уют.  Перед обедом стали читать  молитвы. Оказалась, что семья верующая.
Выпили по рюмочке, недавно  Никифору Ефимовичу исполнилось 85 лет, выглядел, полковник в отставке, ветеран подразделений особого риска, - бодрым и молодым. Рассказывал он о своем огороде, где пропадает целыми днями. Там тоже есть у них свой домик. Потом рассказал, что ходит в Кимрский собор, причащается по воскресным дням, а недавно соборовался. Все это, конечно  далеко от событий 1947 года, когда я, наконец, спросил об этом, Никифор Ефимович сказал, что записал свои мемуары на память. Полез в какой-то сундучок и у меня в руках оказались вот эти листки бумаги,  заполненные большими буквами нестройного мужского почерка. Разобрать написанное не составляло никакого  труда.  Я перепечатал их на свой компьютер и теперь каждый может это прочитать. 
Лев Алабин
2001 год


                            Как это было на самом деле
Подробные данные по службе в личном деле в Кимрском военкомате, и в Комитете ветеранов подразделений особого риска Российской Федерации в Санкт-Петербурге.
Мои действия во время испытания первой атомной бомбы в 1949 году.
В ноябре 1947 года Училище Связи было сокращено на половину, в том числе и рота, которой я командовал. Я был назначен командиром радиороты в Москве при 1-ом полку связи МО СССР.
Радиорота формировалась только радистами первого класса, переводимыми из других частей. После формирования 148 ОБС (Отдельного батальона связи) он был передислоцирован в Звенигород, где формировалось управление Семипалатинского полигона.
Позже 148 ОБС и я с ротой по железной дороге были направлены в район Семипалатинска и далее автотранспортом во вновь строящийся городок на берегу Иртыша. Радиосвязь была запрещена, радиостанции законсервированы. Грамотные радисты остались без работы и их переквалифицировали, в том числе и меня, в дозиметристов, а я приказом по управлению назначен младшим научным сотрудником, по сути дела – старшим дозиметристом.
28 августа, накануне испытания (взрыва), начальник оперативного отдела, начальник химслужбы и я, по приказанию командира в/части 52605 (полигон), были направлены в район взрыва для проверки отсутствия в районе людей. А я, кроме того, должен был ознакомиться с дорогами в районе, строениями, и размещением техники и объектов, подвергающихся воздействию взрывной волны, радиации и высокой температуры.
Я объездил весь полигон и стало ясно, что от вышки (центра) по радиусу располагаются: сектор капитальных строений, сектор танковой и автотракторной техники, сектор авиации, в спецокопах сектор продовольственных товаров. Расстояние между объектами 100-200 метров.
Весь полигон был разделен на три пункта: Управление и жилгородок - пункт М, научный городок - пункт О, непосредственно полигон - пункт П. Пункт П находился в 30 - км. от пунктов М и О. Все руководство полигона размещалось на пунктах М и О. там были простые. малообустроенные здания с кабинетами. без всякого комфорта. Там находился и кабинет “Бороды” – начальника всего полигона. По другому нам тогда имя Игоря Васильевича Курчатова было неизвестно.
После того, как мы обследовали безлюдный район, начальник химслужбы зашел в отсек сектора продовольствия, взял бутылку вина и закуски на троих и предложил за успешное завершение задания выпить по рюмочке.
Не успели мы окончить этот “ритуал”, как неожиданно появился начальник полигона – генерал с вопросом: “Вы чем тут занимаетесь?” Начальник оперативного сектора полковник, ответил на это: “Товарищ генерал, а мы думали, что остаемся здесь в качестве подопытных кроликов”. Генерал улыбнулся, и успокоил нас: “Ну, хорошо, что все нормально, налейте и мне рюмочку”. Так закончился канун перед днем взрыва 1-й атомной бомбы.
Утром 29 августа автомашина, укомплектованная приборами, была готова к выезду на объекты. Машина была оснащена защитной – свинцовой плитой, толщиной, примерно, 2 см., в кабине и в кузове.
В 8 часов утра весь личный состав был выведен из помещений пункта П в поле на высотку в 500-700 м. Все надели  противогазы и легли на землю лицом вниз.
Мне же начальник дозиметрической службы подполковник Зикеев предложил остаться в помещении и понаблюдать за показаниями приборов. Я остался. Через пару минут открылась дверь и вошел начальник полигона, с которым мы выпивали накануне. Он лично решил проверить, что все помещения покинуты. Обнаружив меня, он нецензурно обозвал меня:
•    Что ты здесь, ... делаешь?
•    Мне приказал наблюдать за приборами полковник Зикеев, - ответил я.
•    Он такой же ... как ты, марш за всеми!
Я бегом добежал на сопочку, куда были выведены все: и начальники, и подчиненные, и солдаты, и офицеры, и научные сотрудники. Они в противогазах лежали вниз лицом.
Через 5-6 минут прогремел взрыв, земля затряслась под нами. Землетрясение было в 4-5 баллов, как объяснили люди, которые его измеряли сейсмоприборами.
Через 1-2 минуты полной тишины все, вскочили и начали кричать “Ура!”, бросать вверх головные уборы, обниматься. “ПОЛУЧИЛОСЬ!”
Мне было не до этого. Я бегом понесся к приборам. Открыл дверь и, о ужас! Дверь, пол и все деревянные части помещения покрыты как врезавшимися пулями, мелкими частями стекла от окон.
Я понял, что если бы не мой “милый генерал”, обругавший меня 15 минут назад и выдворивший меня из комнаты, я был бы куском мяса, истыканным стеклом. Говорят, что даже в Семипалатинске кое-где были повреждены стекла (примерно около 70 км от взрыва). Взрывная волна, световая вспышка, и радиация – это три поражающих фактора атомного оружия.
Явившийся начальник, увидел меня целым и невредимым, и очень обрадовался. Я доложил, что меня выгнал генерал, правда, не сказал, как мы за этот поступок им обласканы.
Машина наготове, экипаж тоже, на горизонте еще не исчез “гриб” после взрыва. Мы отправились в путь, благо, как проехать, усвоено лично мною накануне, и я по пути давал указания шоферу, где и куда повернуть, где остановиться для измерения.
Я был первый, кто увидел последствия этого взрыва. Кроме шофера в машине находились еще трое моих подчиненных - сержанта. Когда мы въехали в пылевое облако, то увидели, что дозиметрические приборы зашкалили. Автоматически включились аварийные сигналы: красный свет, зазвенел звонок. Шофер газанул, и мы быстро миновали опасную зону.
25 лет в силу обязательств я не только не мог говорить, как это на самом деле было, но даже упоминать о своем участии в этих испытаниях. Кроме того, я постоянно чувствовал за собой слежку соответствующих органов.
Я был ответственный за контроль радиации на объекте, за соблюдением мер предосторожности и правил безопасности. Лично приходилось вступать в споры с нарушителями техники радиационной безопасности. У меня есть факты ухода из жизни людей, которые не соблюдали меры безопасности. Приведу два примера. На пункте дезактивации проводили замеры радиации у выходивших из зоны. Все полностью разоблачались, и выдавалось чистое белье “под пломбой”. Вдруг молодой солдатик нерусской национальности при проходе показал такую зараженность, что приборы зашкалили. Оказывается, в секторе продовольствия он добрался до печенья и прочих деликатесов. Наелся вдоволь, а, как известно доза больше 50-ти “Бер” уже смертельна.
Второй случай такой. Мы разбирали кирпичные завалы в одном здании. Руководил работами подполковник. Он был без противогаза и других мер защиты. На мое замечание, с гонором ответил: “Старшим, товарищ капитан замечания не делают. Я и не такое видел”. Я доложил начальнику о таком нарушении. А закончилось все тем, что через неделю подполковник попал в госпиталь в безнадежном состоянии.
На 4-й, 5-й день можно было наблюдать, как птицы: ястребы, вороны и др., распустив крылья, двигались по степи, ни на что не реагируя. Это был результат облучения.
Я лично благодарен академику Игорю Васильевичу Курчатову, который создал такие условия для работы в зараженной радиацией местности, что я и мои подчиненные, соблюдавшие необходимые меры, не подверглись поражению.
Был у меня второй случай, когда я мог остаться трупом. Дело в том, что, обследуя один подвал разгромленного здания, я не учел, что противогаз не защищает от газа аргон и, выйдя из подвала, я упал в обмороке и спас меня подчиненный, сержант Жабинский. Он сорвал с меня противогаз, и я ожил.
После увольнения из армии работал военруком ГПТУ, техникума, школы № 1 г. Кимры. Всегда проводил работу по противоядерной защите. Лично считаю, что сейчас в стране плохо проводятся мероприятия по защите населения. Наглядно это показалось при катастрофе на Чернобыльской АЭС.
Ветеран подразделений Особого Риска,
полковник в отставке Н. Е. Лапаев.
Адрес: Тверская обл., г. Кимры, ул. Коммунистическая, д.18, кв. 70, Никифор Ефимович Лапаев

                             Примечания:
1. «…передислоцирован в Звенигород, где формировалось управление Семипалатинского полигона».
21 апреля 1947г. вышло постановление правительства о создании в степях Казахстана (западнее Семипалатинска испытательного полигона. В феврале 1948г. в г. Звенигород Московской обл. началось формирование специальной войсковой части 52605.

2. «В/часть 52605» –
так назывался тогда полигон. В перечне воинских частей он тогда числился как войсковая часть 52605, однако несколько лет до того назывался как «Москва-400».   Полное название:  «Учебный полигон №2 Министерства Вооруженных Сил Союза ССР (войсковая часть 52605)» — впоследствии Семипалатинский испытательный полигон.

3. «Милый генерал»,
обругавший по матушке  Никифора Ефимовича и спасший его от смерти, был, по всей видимости, первый начальник «Учебного полигона № 2» участник Великой Отечественной войны, фронтовой артиллерист, генерал-лейтенант артиллерии П. М. Рожанович.

4. «Строящийся городок на берегу Иртыша» –
 впоследствии был назван Курчатовым.

5.  «В Семипалатинске кое-где были повреждены стекла (примерно около 70 км от взрыва)».  –Стекла может быть и треснули в нескольких окнах, но от полигона до Семипалатинска 130 км.

6. «Я был первый, кто увидел последствия этого взрыва» -
От этих слов, мурашки бегут по коже. Какова была необходимость  входить в эпицентр, когда и «гриб» еще не осел, этого я не могу понять.  Не знаю, в каких документах искать подтверждение,
но для меня факт неоспорим. Капитан Никифор Ефимович Лапаев служил во время испытаний первой ядерной бомбы командиром роты дозиметристов и первым вошел на спецмашине в зону поражения, в еще не осевший ядерный гриб. И я его видел в 2001 году здоровым и крепким.

Из этих кратких записок можно сделать глобальные выводы. Полигон патрулировался, территория охранялась. Меры предосторожности и правила безопасности были разработаны достаточные для того, чтобы сохранить здоровье всех от рядового солдата до генерала. «За соблюдением мер предосторожности и правил безопасности» - назначались ответственные люди, такие, как Лапаев.
Блин, как я полюбил свою страну.  С тех пор, каких бы маститых журналистов я не встречал, кто бы ни хвастался своими расследованиями, интервью. Я побивал всех: я единственный, кто брал интервью у человека, сорвавшего ядерный гриб.
Проходили на этом полигоне  испытания и термоядерного оружия. За это ни я, ни Лапаев ответственности уже не несем. Тут жертвы среди мирного населения были.   22 ноября 1953 года очевидцами испытаний стали жители 59-ти населённых пунктов. Термоядерный заряд РДС-37 сброшенный с самолёта сдетонировал на высоте 1550 метров выделив 1,6 мгт. Ядерный гриб диаметром около 30 км поднялся на высоту 13-14 километров. Но это совсем другая история.

                             Послесловие
Шли годы. Мой очерк так и не увидел свет. Предлагал я его в десятки газет, журналов. Но не вызвал никакого интереса у редакций.
И тут вера в свою страну у меня опять пошатнулась. О Семипалатинском полигоне написано тысячи книг, исследований, воспоминаний, мемуаров, научных трудов. А вот  этот маленький очерк, который все объяснял наглядно и просто, никто знать не желал.
Никифор Ефимович умер в 90 лет, вскоре умерла и его жена. У меня остался только этот как бы доклад. Остался свет, который исходил от этого простого человека.  Свет совсем не радиоактивный. Мирный и теплый.  А мир, что ж, мир идет своим путем. И видимо, нам с ним не по пути.
В прошлом голу пришлось мне видеть фильм «Испытание», которые получил множество премий. И в нем опять ядерный взрыв на Семипалатинском полигоне сносит с лица земли кишлаки, все живое вокруг и даже  мертвые вырываются волной из могил и все  молодые герои фильма превращаются в пепел. Я опять посылаю этот очерк по инстанциям, в киножурналы… в  жюри. Хватит лгать, идиоты, придурки, дебилы! Бесполезно. Премии уже присуждены.
 Удивительно, есть у нас, прямо в центре России, странные тупики, типа Савеловского вокзала, откуда можно доехать только до Савелова.  И через мост пешком – старинный русский город Кимры.
                                                               2016 г. Лев АЛАБИН

Цветы отца Тавриона

Христианство было бы совсем пустой вещью, если бы время от времени не появлялись люди, которые исполнили Евангелие в своей жизни. Так все мечты о полетах в космос были бы ничто, если бы они не осуществились на деле. Вот таким человеком, - живым Евангелием, был архимандрит Таврион Батозский. Он умер в 1978 году, в возрасте 80 лет. О нем стали писать сразу, как это стало возможно. 38 лет, как он умер, сейчас уже есть книги и снято два фильма. И я подумал, что пора и мне написать об этом человеке, которого мне довелось знать, который стал путеводной звездой моей жизни.


Я приехал в пустыньку в 1975 году, осенью. Через три месяца после крещения. Я сильно желал тогда постоянной молитвы и не понимал, почему невозможно всегда быть с Богом. Почему Бог всегда держит тебя на расстоянии. Мне было 22 года, и самым прямым путем к Богу я считал монашеский путь, сердечные драмы были уже позади и ничего не мешало мне встать на этот кратчайший путь к Богу.

Церковная жизнь моя тогда была на редкость проста. Половину службы я обычно стоял в холодном поту, скрежетал зубами и норовил упасть в обморок, зато вторую половину в душе пели гимны, и я стоял словно на воздухе.

На первую службу отца Тавриона я попал в Преображенский храм, каменный. Там службы шли очень редко. Потом я приезжал в пустыньку много раз и жил подолгу, но больше ни разу в этот храм не попадал. Загадка разрешалась очень просто. Храм не отапливаемый и служили тут только летом.

Так же и на службах в пустыньке поначалу мне было очень плохо. И я, стоя на монастырской службе, страдал и ничего не понимал. Красота службы отца Тавриона открывалась мне постепенно. Служилась всенощная, на полиелее, открылись царские врата, и из алтаря стали вливаться в храм волны благоухания. Мне стало легко, я пришел в себя. Чудо волшебных запахов сразу объяснилось, в открытые царские врата я увидел, что алтарь от пола до потолка (буквально) весь был заполнен цветами. Цветы стояли вокруг алтаря плотной стеной, цветы располагались и на солее и по стенам алтаря в горшках, кашпо, вазах, и невидимых ведрах. В основном это были огромные, жирные трубы гладиолусов. Гладиолусы были невиданной красоты. Больше я никогда не видел таких. Только однажды, случайно попав на выставку цветов, увидел редкие, коллекционные гладиолусы. Вот такие, редчайшие цветы и украшали алтарь отца Тавриона.

Потом я много раз слышал пересказы службы отца Тавриона, бывал и на конференциях. Многие клялись, что будут служить так же, как он. Но ничего похожего, ничего подобного нигде не наблюдается. Много сказано, как поворачивался отец Таврион, когда спиной стоял к алтарю, когда лицом к народу. Что он читал по церковно-славянски, а что по-русски. И правильно ли это… Или нарушение. Из службы отца Тавриона ничего не перепало в современную церковную жизнь, хотя священников, московских священников он воспитал много, хоть отбавляй. Есть даже епископы, выучившиеся читать по церковно-славянски в пустыньке отца Тавриона, а толку все равно никакого. Казалось бы, простая вещь, духовный ты или бездуховный, кандидат богословия, или уже доктор, укрась свою службу цветами. Никто не возбраняет, никакими канонами не запрещается. Никаких споров вокруг цветов не возникает. Но оказывается, что это сделать невозможно. Цветы мешаются в алтаре, цветы мешаются на солее, и даже некому их покупать и привозить. Проблемы встают до небес. Недостает элементарного вкуса, в конце-концов, не достает и любви к Богу. А в этом все.

С цветов начинается. Казалось бы, все клянутся в любви к Богу, а как иначе, а как иначе служить, и начальство не оценит, но на деле и цветочка этому нищему, бесприютному Иегове никогда не принесут. Вот в этом и проявляется отсутствие любви. Нет ее.

В пустыньке цветы в алтаре постоянно менялись, никогда не было увядших. Оставалось впечатление вечно живых цветов, потому что мы никогда не видели работы по их обновлению. Работа совершалась невидимо от наших глаз.   Однажды я поделился своим восхищением от цветов с крестным, и заикнулся, что они у отца Тавриона никогда не сохнут. Крестный не стал возражать, а отвел меня в тихий уголок у алтарной стены, и показал на тачку, заполненную завядшими цветами. Это была целая копна безвидных и жалких, потерявших всю свою красоту цветов, смотреть на которую было ужасно неприятно и обидно. Так что никаких законов природы отец Таврион не смел нарушать, и цветы у него все таки увядали.

Часть цветов выращивалась в оранжереях пустыньки, другая привозилась из питомников. Я помню так же огромные, царские, белые каллосы у иконостаса. Они были высокие, так что доставали до икон и обрамляли строгие лики. И казались особенно уместными у иконы Божьей Матери. Они подчеркивали ее женскую природу и красоту. И казалось, что сама Богородица просто счастлива от такого подарочка. И она сияет и улыбается нам с иконки. А один вид гладиолуса прямо таки запал в душу, такого больше никогда не приходилось видеть. Это был хрустально белый гладиолус с красными тычинками. Тычинки были красными не только на кончиках, но по всей своей длине, а на кончиках пушилась красная пыльца. Кроме того, тонкая красная линия обрамляла края трубочек. Хотелось всеми силами заглянуть в таинственную глубину раструбов, увидеть красные тычинки. Но это сделать было совсем нелегко, хотя очень хотелось познать сокровенную красоту гладиолусов. Мне удалось. И красные тычинки поразили меня до глубины души, с тех пор ни забыть их, не увидеть их повторно, не довелось. Словно и не было никогда на земле таких цветов. Только на службе отца Тавриона они показались. И то, думаю, не всем.

Цветы дивным образом участвовали в службе. И благоуханием, и своей первозданной красотой. И придавали службе они новый смысл. Вся природа участвует с их безмолвного согласия в этой службе. Так пел, так благоухал когда-то райский сад. Можно себе представить. Оказывается, что на земле вполне возможно устроить рай. Таким раем на земле были службы отца Тавриона.

Он говорил часто в проповеди непонятные слова: «проповедуйте благоуханием». Казалось бы какая-то восточная ересь. Какой-то опять соблазн. Но в Святом Писании, которое он многим заповедовал читать каждый день, апостолы говорили об этом. Это апостольская заповедь, о которой напрочь забыли. Ничего от себя отец Таврион не говорил, и не делал.

Вот что пишет апостол Павел Коринфянам:

«Но благодарение Богу, который дает нам всегда торжествовать во Христе, и благоухание познания своего распространяет нами во всяком месте. Ибо мы Христово благоухание Богу, в спасаемых и погибающих: для одних запах смертоносный, на смерть, а для других запах живительный, на жизнь. И кто способен к сему? Ибо мы не повреждаем слова Божия, как многие, но проповедуем искренно, как от Бога, пред Богом, во Христе». (2. Кор.2,14-17.)

К Ефесянам он так же пишет:

«Итак, подражайте Богу, как чада возлюбленные, и живите в любви, как Христос возлюбил вас, и предал себя за нас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное». (Еф.5, 1-2)

То есть, и Слово Божие, и проповедь, и сами проповедники, апостолы, и жертва Христа, и Сам Христос это «приятное благоухание» Богу. И ладон, и смирна, и миро, и все «благоухание Ливана» из Песни Песней (Песн. П. 4. 11.) и всесожжение Авеля, «приятное благоухание» которого «обонял Господь» (Быт.8.21.) – все это, непременно сопутствующие Священному писанию, явления, так же как и смрад, который распространяет грех. И мы сами должны быть приятным благоуханием.

Благоухание было понятно мне, оно говорило мне понятную проповедь о Боге-Творце, о Боге-Поэте неба и земли, как он назван в Символе веры, язык цветов я свободно понимал. Цветы на службе были особенно близки мне, потому что ничего церковного я увы не понимал. Не понимал церковно-славянский язык, не понимал, не знал службы, символику действий. Да и Бог мне открылся не церковный сначала, не в церкви я поверил. А цветы были частью той жизни, в которой я увидел Бога. И на службе я ощущал себя таким же цветком. Пусть не таким, пусть какой-нибудь совсем не коллекционной колючкой, или лопухом, но все равно таким же созданием Божиим.

Я бывал на службах часто, в тот год казалось, что вот-вот, еще немного, и Господь откроет передо мной все тайны вселенной и сам откроется мне и будет всегда со мной. И я стремился к этому через все тернии и колючки. Я понимал, что даром это не дается, и упрямо шел вперед, напрягая всю свою волю. Вспоминая сейчас себя того времени, я думаю, что это обычное неофитское рвение, и обычная призывающая благодать действовала на меня. Но тогда, мир вдруг наполнился тайнами, и эти тайны открывались передо мной ежедневно, ежечасно и звали и манили, чтобы я их открыл. И жизнь наполнялась новым и новым смыслом и переливалась через край.

Естественно, мой уровень – это рассматривать цветочки во время службы, но никак не молиться Богу. А ваш уровень, это, конечно, махать кадилом. Некоторые считают, что это и есть «приятное благоухание» Богу. Я всем рекомендую, увидите, у кого в алтаре цветы, - бегите к нему, лобызайте его ноги, следуйте за ним до конца жизни, у него есть благодать. Он понимает красоту Божию. И он откроет вам райские двери. Потому что цветочки из закрытых райских дверей уже потихоньку перешли к нему, значит, открылась щелочка. А значит, и мы можем заглянуть туда.

Брачные одежды отца Тавриона

В пустыньке отец Таврион служил 10 лет и 10 лет он ходил в одном и том же подряснике, перепоясанном потертым ремешком с пряжкой. Этому свидетели - фотографии. Поверх рясы он накидывал еще и куртку из кожзаменителя. В этом виде он и попался в объектив фотографа Сергея Бычкова.

Но на службы отец Таврион одевался не так. Он одевался изысканно красиво. Пышно.

Он сам был портным, конструктором одежды и закройщиком. Об этом я узнал, конечно, потом, намного позднее, из воспоминаний матушек, которые помогали шить церковные одежды.  Я думал, что ему шьют облачения в каком-нибудь Рижском  ателье. Но нет, никакие кутюрье мира так не сшили бы. Здесь, в прустыньке, а не  где-либо еще, был центр дизайна и моды.  Его монашеская мантия, поражала воображение. Ее длина была метров пять. Судите сами, когда он во время шестопсалмия выходил из дьяконских дверей к царским вратам, читать священнические молитвы, то кончик мантии оставался еще за дверьми, не давая им закрыться, и чья-то рука выбрасывала этот кончик на солею. Вот такой длины была мантия. Можно точно измерить. Это был не просто кусок материи, пусть и дорогой, шелковой. Это была сложная конструкция. У мантии была подкладка, которая не давала ей развеваться, прижимала ее к полу, и всегда сохраняла форму. Сорок выточек шли по мантии длинными волнообразными линиями. У мантии было два шнурка. Слева и справа. Потяни за один из них, и мантия сворачивалась в бок, если за другой, то в другой бок. Завернув, ее можно было брать на руку и спускаться с амвона, не боясь запутаться и упасть. Можно было тянуть сразу за два шнура, и тогда мантия сжималась, хвост съеживался и не мешал идти. Не нужно было служителям (которых не было) поддерживать и расправлять эту мантию. Отец Таврион все делал сам.

Мантий было несколько. Вот эта, самая помпезная, одевалась только в алтаре, на всенощной. Литургию он в ней не служил, потому что она, конечно, мешала его быстрым движениям. В храм раненьким утром он приходил в другой мантии, поменьше. Она тоже была внушительных размеров, и волочилась сзади, но давала возможность свободно передвигаться. Мантия была сшита из дорогого шелка. Я обычно приходил на службу, как и все, в темноте, еще до появления отца Тавриона, и, ожидая его прихода, всегда сначала слышал этот непередаваемый звук - свистящий шелест дорогого шелка. Когда он входил, то сразу делал поклон, и вся церковь падала, как подкошенная и прижималась лбом к застеленным коврам. Он молниеносно делал три поклона с молитвой мытаря «Боже, милостив буди мне, грешному», и сопровождаемый шелестом мантии, словно шелестом черных крыл, скрывался в алтаре. Поклоны он делал так быстро, что я, молодой и спортивный, не успевал за ним подниматься. И когда он скрывался, то люди еще долго-долго доделывали за ним три поклона.

Храм стоял темный, и только легкое дуновение, коснувшееся лица, удостоверяло, что мимо прошелестела большая, неземная птица. Он летал. Это несомненно. Я сразу это почувствовал. И только потом, после его смерти, читая различные воспоминания, убедился, что моя интуиция меня не подводит. Его видели на воздухе! Но он запрещал рассказывать об этом при жизни. Теперь можно.

За литургией отец Таврион переодевался три раза. Этого никто не делает. Обычно ризы во время литургии священники меняют только на Пасху. А у него каждая литургия была Пасхой. Фелони у него были особенные. Они расшивались вручную и поэтому были нестандартные, ни на что непохожи. Он делал из фелоней произведение искусства. Как потом оказалось, у него были специальные послушницы, которые пришивали к фелоням крестики из витой, серебряной и золотой нити. Вышивали на полях узоры гладью.

После перенесения Даров, отец Таврион неожиданно появлялся в красной фелони. Он переодевался мгновенно. Вошел в Царские врата в белой, или синей, а вышел уже в пурпурно-красной.

«Верую» у него пела вся церковь, и он сам руководил пением. Он не позволял растягивать слова, исповедание веры пелось очень быстро, сжато, Это был военный рапорт, а не умильная молитва. Словно мы докладывали Богу выводы богословских споров всех времен. Собранно и сжато. Так он руководил пением.

В течение литургии он никогда не оставлял нас одних. Например, возглас «Встанем со страхом, вонмем, святое возношение в мире возносите». Он выходил к нам, обращался к нам, и говорил, превращая этот возглас в разговорный. Это был приказ! Становилось свершено ясно, что нам предписывается делать: «встать со страхом, стоять прямо и внимать с трепетом…»

Все тайные молитвы он говорил громко. При открытых дверях они были отчетливо слышны, так что литургия становилась совершенно понятной.

Помимо необходимых по службе, он говорил много других памятных слов, это было как бы проповедью, и объяснением всего происходящего. Он выходил на амвон и говорил так: «Настали величайшие минуты в мироспасительном служении литургии, Церковь просит, умоляет всем сердцем участвовать в литургии».

Перед «Отче наш» он говорил неизменно такое краткое слово: «Поем молитву Господню, которой сам Господь научил своих учеников», и добавлял: «Поем всею церковью». Последняя фраза оканчивалась долгим «у», он тем самым давал тон, и все сразу подхватывали эту ноту и дружно пели «Отче наш».

То, что эту молитву, единственную, сочинил сам Господь, он каждый день напоминал. И знаете, неожиданно появлялось чувство, что ты тоже ученик Христа.

У отца Тавриона литургия совершалась совместно со всей церковью. Не создавалось такого впечатления, что священник, или священники что-то делают в алтаре, что не положено нам знать, а потом выносит к народу Чашу. Это тем более было впечатляюще, что и причащались всей церковью. Не было посторонних.

В Москве, я знаю, были такие священники, которые после перенесения Даров, велели закрывать церковь на замок. В храме оставались только верные. Например, так поступал отец Артемий. Но потом, неизбежно, отказывались от этого, и на литургии опять появлялись случайные люди, бродящие по храму во всех направлениях. Отец Георгий тоже пытался избавиться от случайных людей на литургии, он применял другие методы. Церковные активисты при дверях, просили людей не входить в храм, пока идет литургия, если они не собираются причащаться. Таким образом, однажды в церковь не были допущены уважаемые люди, которые тоже ратовали за подобные действия. Пришлось им прохлаждаться на паперти, вместо того, чтобы молиться со всеми. Так же и я однажды остался на улице. Верно, такие и должны стоять в притворе. Но получалось пародийно и смешно. Словно какая-то секта захватила православный храм. Все это делалось искренне, от сердца, но получалось неудачно, даже нелепо. Неизбежно и отец Георгий отказался от этой затеи, и все шло своим чередом. Храм превращался в проходной двор.

У отца Тавриона случайных людей на службе не было.

После исповеди, все причащающиеся аккуратно записывались монахиней в отдельный синодик. Вот это и был список Церкви Христовой. Поименно. Я вспоминаю, что и мое имя там было. Наши имена поминались у престола Божия. Они были записаны в книгу вечности. Записки с проскомидии ожидала другая судьба, они огромным стогом выносились на солею, укладывались на столик. Отец Таврион клал на них руку и говорил: «Помяни всех, здесь поминаемых, имена иже веси». Чтобы прочитать все эти записки, потребовался бы не один час. Но литургия у отца Тавриона шла молниеносно, задерживаться казалось невозможным делом.

Во время литургии отец Таврион постоянно говорил импровизированные краткие проповеди.

Особенно часто, он пояснял слова «За всех и за вся». Он постоянно говорил, что литургия совершается за жизнь всего мира. «За всех и за вся». Не только за нас. Он говорил, что участвовать в литургии это обязанность каждого христианина. Это его долг перед всеми людьми. Развивая эти мысли, он говорил, что если не будет совершаться литургия, то и мир погибнет. Он говорил часто: «Чашей держится мир». Это звучало как пророчество. Он говорил, что если не будет литургии на земле, то и злаки не дадут урожая. Потому что не за чем будет давать урожай. Хлеб дается нам, чтобы совершать бескровную жертву. Не будет литургии, и хлеба не будет. Простая мысль, а звучит как пророчество. Я ни у кого не встречал такого исповедания. А кажется, - абсолютная истина. Непреложная аксиома веры. «Если не будет литургии, нас давно бы уже черви съели» - вот его слова.

Литургию он совершал каждый день. Даже в неподходящих условиях лагеря и заключения. Как он совершал ее там, об этом он тоже рассказывал много раз.

Необыкновенно он раскрывал слова молитвы «Отче наш». После того, как церковь пропела эту молитву, отец Таврион пересказывал ее по-русски, в таком переводе.

«Отец наш, сущий на небесах. Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя как на небе, так и на земле. Хлеб наш насущный подавай нам на каждый день. И оставь нам долги наши, так же, как и мы оставляем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого».

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь». Какой хлеб для нас насущный? – спрашивал он. Это хлеб, который дает нам Сам Христос. Хлеб, сошедший с небес, ядущий его не будет больше алкать. Потому что он в жизнь вечную. Христос призывает нас всех участвовать в Трапезе Господней, всех зовет на Тайную Вечерю. Зовет на брачный пир. Это нам нужно на каждый день. Вот какой хлеб для нас насущный – Тело и Кровь Господни.

Я пересказываю эту проповедь своими словами, потому что слышал ее множество раз в разных вариантах.

Даже в этой молитве отец Таврион находил подтверждение, что надо служить литургию ежедневно. «Хлеб наш насущный подавай нам на каждый день».

Литургия у него была «мироспасительной». И мы все, кто участвовал в ней, ощущали себя хоть и немного, спасителями мира. Однажды в пустыньку приехали иностранцы, говорили, что из комитета «Защиты мира». Приняли их конечно, радушно. А на следующий, день, когда они уехали, на литургии отец Таврион сказал проповедь, о бесполезности работы этого комитета. Только Чаша спасает мир, только сам Христос. Я конечно и забыл об этом за давностию лет, и вот неожиданно нашел подтверждение. Проповедь эта сохранилась, была записана на магнитофон и потом расшифрована. Ходила в самиздате. Вот кусок из нее.

«Современные политики все делают в мире, чтобы обезопасить себя. Накопили столько запасов взрывчатых, что могут мир разнести в пыль и ничего живого не оставить. Они воображают, что своими договорами мир спасают и защищают, а мир еще стоит и держится только одним исключительно – Чашей Господней. Пока есть причастники на земле, будет на ней покой, на все воля Божия. Мы с вами слышали слова Евангелия о том, что наступят такие дни на зеле, когда великая скорбь придет к людям. Беспросветными станут день и ночь, и сама жизнь будет не в радость человеку. Но сказано еще и о том, что избранных ради сократятся дни сии. Избранных ради. Кто же они? Да мы с вами, все причащающиеся, прибегающие к чаше милосердия, к Слову Божию. Нас ради сократятся дни сии. Вы тут собрались из разных мест, не пожалели сил и средств, чтобы сюда добраться, чтобы вместе помолиться. А Господь с нами. Он – здесь! Вы думаете, Он нас оставил? Совсем нет!»

Отец Таврион часто повторял, громко повторял с амвона такую фразу: «Я не пророк!» И это как бы не пророчество, а учение Евангельское. Но все равно, звучит как пророчество.

Сравнение всех нас, стоящих на литургии с политиками, спасающими мир своими договорами. И то, что именно мы - избранные, а не кто-то другой, это было, конечно, высоко. Это вообще превышало всякие наши амбиции. А приезжали сюда люди очень амбициозные. Художники, поэты, непризнанные гении. Всюду их гнали, унижали, уничижали. А здесь наоборот, возвышали, и они ощущали что еще не вполне достигли гениальности.

Лагерная литургия

В лагерях тюрьмах и ссылках отец Таврион провел 22 года, хотя считают по разному. Расскажу, как он служил в лагере. Это он сам мне рассказал, я ни у кого не читал. Что слышал, то и расскажу. Даже у Сергея Бычкова, больше всех написавшего о службе отца Тавриона в лагере, сказано, что он служил там на соках. У другого автора читаю, что отец Таврион служил на клюквенном соке. Сам Таврион никогда такого не говорил. Он служил всегда на вине, которое сам делал. Разница велика. И ничего сложного нет сделать из сока вино. Подождать несколько дней, и сок забродит. Вот и вино. Так что нет никакой причины и необходимости, служить на соках.

Вот как он мне об этом говорил. Хотя я и не спрашивал. Он сам рассказал.

«Утром делаешь земные поклоны, а конвоир смотрит в глазок, откроет дверь. «Чем занимаешься?» «Физзарядку делаю» - ответишь. Я и в лагере служил литургию. А где вино достать? А пришлют изюм, растолчешь его в воде, он забродит. Вот и вино. А где чашу взять? Кружка одна на весь барак, возьмешь ее и служишь. Потом полагается кружку сжечь или закапывать. Но она одна. Вымоешь ее как следует, повесишь назад к бачку, и все пользуются».

Коротко, но, по-моему, достаточно ясно. Никаких соков. Больше он мне лично никаких подробностей не говорил. Я его слова привожу по памяти, но они словно вырезаны у меня в памяти. Открыто, в проповедях, я не слышал, чтобы он рассказывал, как служил литургию в лагере. А лично многим рассказывал. Много рассказывал об этом покойному отцу Валерию Суслину, который несколько лет руководил в пустыньке левым хором.

Замечу, что винные бактерии живут на самом винограде, или изюме. Поэтому дрожжей не надо, чтобы изюм забродил. Рецепт на редкость прост: «Растолочь в воде» и ждать несколько дней. Потом отцедить, а бражку можно долго хранить в запечатанной посуде. Чтобы не попадал воздух. Превратить сок в вино гораздо сложней. Сок может просто скиснуть, а не забродить.

В одной книге кратко и невразумительно описывается, как сонм епископов служит литургию у озера Байкал. И вроде бы как на воде. Но этому верить нельзя. Отец Павел Груздев тоже рассказывал, как они служили литургию в лагере, на пеньке. Потом, когда их переводили в другие лагеря, в пенек этот ударила молния и сожгла. Охранники очень испугались.

Не могу сказать, каждый день служил литургию в лагере отец Таврион, или нет. Думаю, что по возможности. Это слово он постоянно повторял, когда его спрашивали, как часто надо причащаться. Он всегда говорил одну и ту же фразу: «по возможности». Думаю, что и он сам следовал своему совету. На свободе же, он служил каждый день. У него бюыл антиминс, подписанный причисленным к лику святых, новомучеником архиепископом Павлинов Крошечкиным: «Идеже прилучиться». Благословение совершалось.

Воздвижение Честного Животворящего Креста Господня

Отец Таврион умел удивлять. Удивлять так зрелищно, что потом, никакие шоу мира не могли стереть эти впечатления от службы. 27 сентября вся Церковь празднует Воздвижение Честнаго Животворящего Креста Господня. В этот день строгий пост, на всенощной в церковь выносится деревянный Крест для поклонения. Да, это торжественная служба, она отличается от других.

Вот наступают торжественные минуты, Вся церковь благоухает в цветах, открываются Царские врата. Большой деревянный Крест, украшенный розовыми бутонами, отец Таврион, при всем параде, выносит на амвон. Ему ставят маленькую приступочку, на которую он взбирается. Надо теперь перекрестить все стороны света. Отец Таврион поднимает Крест на вытянутых руках к самому зениту, держит так, пока хор не начинает петь «Господи, помилуй» 40 раз. Медленно из самого зенита крест опускается вниз, и когда он равняется с нами, вся церковь мгновенно, как подкошенная, падает на колени, падает ниц, падают на свои лица. Не потому что так надо, не потому что кто-то дал команду. Невозможно стоять. Невозможно вынести этот медленный жест, это монотонное, страшное пение, словно перед самим Создателем. Я оборачиваюсь, все лица мокры от слез. Но это не какие-то жалкие рыдания о своей ничтожной, загубленной судьбе. Тут страх и трепет.

Чрезмерность его "ометов",  «воскрылий одежд», чрезмерность цветочных клумб, которыми он украшал службу не все воспринимали с одобрением. Чрезмерность и есть чрезмерность. Нарушение гармонии, равновесия. А его длинный хвост мантии иногда мог вызвать и комический эффект. Но в эти минуты. В минуты таких служб, ничто не казалось чрезмерным. Все благолепие, казалось малым, ничтожным перед этим могучим жестом, с неба до земли, перекрестившим весь мир, все человечество. И только тогда и только в эти минуты доходила мысль: «За всех и за вся». И эта маленькая, утлая, заброшенная в лесу пустынька, становилась центром вселенной. И судьбы вселенной решались именно здесь, а не где-либо еще.

Крест опускается до земли и касается ее. Хор берет дыхание и теперь нас перекрещивают по горизонту, справа-налево. И опять невозможно стоять, особенно когда, достигнув Крестом середины, отец Таврион открывает глаза. В них бездна. Он все делает с закрытыми глазами. И говорит проповеди. Потому что он смотрит в себя. И незачем ему смотреть на мир. Но когда он открывает глаза, вот эта бездна и изливается на нас. И невозможно стоять, невозможно это вынести, и вновь все падают в страхе и ужасе. Нет, служба отца Тавриона, это не какое-то старушечье пение.

Так перекрещиваются все четыре стороны света. И когда отец Таврион поворачивается к нам спиной, и мы видим все великолепие его струящейся бесконечным потоком мантии, то она совсем не кажется нам комичной и чрезмерной. Это столп, на котором держится мир. Столп и утверждение истины. Столп веры. И мы все под ним, держащим твердь небесную.

Это только начало величания Креста, - орудие позора, орудие позорных казней для воров и разбойников, который стал орудием нашего спасения. Отец Таврион спускается на землю И в буквальном и переносном смысле. Оказывается среди нас, обступивших его. Крест выносится в центр храма, кладется на аналой, и начинается новое его прославление. Церковь как гром поет тропарь. «Кресту Твоему покланяемся, Владыко…»

Тут пение немного сламывается, потому что опять все рухнули ниц до земли, но быстро встаем и допеваем: «И святое воскресение Твое славим…» Воскресли! И так бесконечно. Не знаю, сколько раз. Хотелось бы и до конца жизни и всю вечность.

Меня спрашивают, о чем ты с ним говорил, как он руководил… И я задумываюсь, действительно, что он мне говорил, как руководил. И ничего особенного вспомнить не могу… Ничего не помню. Только в ноздрях обоняю благоухание рая, в ушах звучит этот гром «Кресту Твоему поклоняемся…» и в глазах стоит он... и я закрываю глаза.

Я смотрю на лагерные фотографии арестанта Тавриона Батозского… Ничего особенного, обычный, жалкий зэк. И никогда не поймешь, как он мог сводить небо на землю. Какими пригласительными жестами, какими просьбами. И как эта лагерная песчинка, которую растирали между ладоней в пыль и сдували… вдруг стала скалой, столпом, на котором держится мир, которой держится Чаша.

29 августа 1949 г на Семипалатинском полигоне прошли испытания первой в СССР ядерной бомбы. Страна стала ядерной державой. Капитан Никифор Ефимович Лапаев был во время испытаний командиром роты дозиметристов и первым вошел на спецмашине в зону поражения, в еще не осевший ядерный гриб. Недавно ему исполнилось 85 лет, выглядит Никифор Ефимович, - полковник в отставке, ветеран подразделений особого риска, - бодрым и молодым. Целыми днями пропадает на собственном огороде. У него четверо сыновей: Олег, Владимир, Анатолий, младший - Геннадий 1954 года рождения - музыкант, церковный композитор, регент Тверского епархиального хора. Все они здоровы и нашли свой жизненный путь. В последние годы Никифор Ефимович воцерковился, стал ходить в собор города Кимры, где и живет. Соблюдает посты по мере сил и возможности. Сложилось такое общественное мнение, что участники испытаний ядерного оружия, были лишены всякой защиты и давно умерли. Оказывается, это далеко не так. Никифор Ефимович по моей просьбе сам написал эти короткие воспоминания.

Мои действия во время испытания первой атомной бомбы в 1949 году

http://www.akrida.ru/akrida/img/hr.gif

Подробные данные по службе в личном деле в Кимрском военкомате, и в Комитете ветеранов подразделений особого риска Российской Федерации в Санкт-Петербурге.

В ноябре 1947 года Училище Связи было сокращено на половину, в том числе и рота, которой я командовал. Я был назначен командиром радиороты в Москве при 1-ом полку связи МО СССР.
Радиорота формировалась только радистами первого класса, переводимыми из других частей. После формирования 148 ОБС (Отдельного батальона связи) он был передислоцирован в Звенигород, где формировалось управление Семипалатинского полигона.
Позже 148 ОБС и я с ротой, по железной дороге были направлены в район Семипалатинска и далее автотранспортом во вновь строящийся городок на берегу Иртыша.
Радиосвязь была запрещена, радиостанции законсервированы. Грамотные радисты остались без работы и их переквалифицировали, в том числе и меня, в дозиметристов, а я приказом по управлению назначен младшим научным сотрудником, по сути дела старшим дозиметристом.
28 августа, накануне испытания (взрыва), начальник оперативного отдела, начальник химслужбы и я, по приказанию командира в/части 52605 (полигон), были направлены в район взрыва для проверки отсутствия в районе людей. А я, кроме того, должен был ознакомиться с дорогами в районе, строениями, и размещением техники и объектов, подвергающихся воздействию взрывной волны, радиации и высокой температуры.
Я объездил весь полигон и стало ясно, что от вышки (центра) по радиусу располагаются: сектор капитальных строений, сектор танковой и автотракторной техники, сектор авиации, в спецокопах сектор продовольственных товаров. Расстояние между объектами 100-200 метров.
Весь полигон был разделен на три пункта: Управление и жилгородок - пункт М, научный городок - пункт О, непосредственно полигон - пункт П. Пункт П находился в 30 - км. от пунктов М и О. Все руководство полигона размещалось на пунктах М и О. там были простые. малообустроенные здания с кабинетами. без всякого комфорта. Там находился и кабинет «Бороды» - начальника всего полигона. По другому нам тогда имя Игоря Васильевича Курчатова было неизвестно.
После того, как мы обследовали безлюдный район, начальник химслужбы зашел в отсек сектора продовольствия, взял бутылку вина и закуски на троих и предложил за успешное завершение задания выпить по рюмочке.
Не успели мы окончить этот «ритуал», как неожиданно появился начальник полигона - генерал с вопросом: «Вы чем тут занимаетесь?» Начальник оперативного сектора полковник, ответил на это: «Товарищ генерал, а мы думали, что остаемся здесь в качестве подопытных кроликов». Генерал улыбнулся, и успокоил нас: «Ну, хорошо, что все нормально, налейте и мне рюмочку». Так закончился канун перед днем взрыва 1-й атомной бомбы.
Утром 29 августа автомашина, укомплектованная приборами, была готова к выезду на объекты. Машина была оснащена защитной - свинцовой плитой, толщиной, примерно, 2 см., в кабине и в кузове.
В 8 часов утра весь личный состав был выведен из помещений пункта П в поле на высотку в 500-700 м. Все надели  противогазы и легли на землю лицом вниз.
Мне же начальник дозиметрической службы подполковник Зикеев предложил остаться в помещении и понаблюдать за показаниями приборов. Я остался. Через пару минут открылась дверь и вошел начальник полигона, с которым мы выпивали накануне. Он лично решил проверить, что все помещения покинуты. Обнаружив меня, он нецензурно обозвал меня:
" Что ты здесь, ... делаешь?
" Мне приказал наблюдать за приборами полковник Зикеев, - ответил я.
" Он такой же ... как ты, марш за всеми!
Я бегом добежал на сопочку, куда были выведены все: и начальники, и подчиненные, и солдаты, и офицеры, и научные сотрудники. Они в противогазах лежали вниз лицом.
Через 5-6 минут прогремел взрыв, земля затряслась под нами. Землетрясение было в 4-5 баллов, как объяснили люди, которые его измеряли сейсмоприборами.
Через 1-2 минуты полной тишины все, вскочили и начали кричать «Ура!», бросать вверх головные уборы, обниматься. «ПОЛУЧИЛОСЬ!»
Мне было не до этого. Я бегом понесся к приборам. Открыл дверь и, о ужас! Дверь, пол и все деревянные части помещения покрыты как врезавшимися пулями, мелкими частями стекла от окон.
Я понял, что если бы не мой «милый генерал», обругавший меня 15 минут назад и выдворивший меня из комнаты, я был бы куском мяса, истыканным стеклом. Говорят, что даже в Семипалатинске кое-где были повреждены стекла (примерно около 70 км от взрыва). Взрывная волна, световая вспышка, и радиация это три поражающих фактора атомного оружия.
Явившийся начальник, увидел меня целым и невредимым, и очень обрадовался. Я доложил, что меня выгнал генерал, правда, не сказал, как мы за этот поступок им обласканы.
Машина на готове, экипаж тоже, на горизонте еще не исчез «гриб» после взрыва. Мы отправились в путь, благо, как проехать, усвоено лично мною накануне, и я по пути давал указания шоферу, где и куда повернуть, где остановиться для измерения.
Я был первый, кто увидел последствия этого взрыва. Кроме шофера в машине находились еще трое моих подчиненных - сержанта. Когда мы въехали в пылевое облако, то увидели, что дозиметрические приборы зашкалили. Автоматически включились аварийные сигналы: красный свет, зазвенел звонок. Шофер газанул, и мы быстро миновали опасную зону.
25 лет в силу обязательств я не только не мог говорить, как это на самом деле было, но даже упоминать о своем участии в этих испытаниях. Кроме того, я постоянно чувствовал за собой слежку соответствующих органов.
Я был ответственный за контроль радиации на объекте, за соблюдением мер предосторожности и правил безопасности. Лично приходилось вступать в споры с нарушителями техники радиационной безопасности. У меня есть факты ухода из жизни людей, которые не соблюдали меры безопасности. Приведу два примера. На пункте дезактивации проводили замеры радиации у выходивших из зоны. Все полностью разоблачались, и выдавалось чистое белье «под пломбой». Вдруг молодой солдатик нерусской национальности при проходе показал такую зараженность, что приборы зашкалили. Оказывается, в секторе продовольствия он добрался до печенья и прочих деликатесов. Наелся вдоволь, а, как известно доза больше 50-ти «Бер» уже смертельна.
Второй случай такой. Мы разбирали кирпичные завалы в одном здании. Руководил работами подполковник. Он был без противогаза и других мер защиты. На мое замечание, с гонором ответил: «Старшим, товарищ капитан замечания не делают. Я и не такое видел». Я доложил начальнику о таком нарушении. А закончилось все тем, что через неделю подполковник попал в госпиталь в безнадежном состоянии.
На 4-й, 5-й день можно было наблюдать, как птицы: ястребы, вороны и др., распустив крылья, двигались по степи, ни на что не реагируя. Это был результат облучения.
Думаю, что для земляков полезно было бы знать некоторые вещи, если не дай Бог, окажемся в подобной ситуации.
Я лично благодарен академику Игорю Васильевичу Курчатову, который создал такие условия для работы в зараженной радиацией местности, что я и мои подчиненные, соблюдавшие необходимые меры, не подверглись поражению.
Был у меня второй случай, когда я мог остаться трупом. Дело в том, что, обследуя один подвал разгромленного здания, я не учел, что противогаз не защищает от газа аргон и, выйдя из подвала, я упал в обмороке и спас меня подчиненный, сержант Жабинский. Он сорвал с меня противогаз, и я ожил.
После увольнения из армии работал военруком ГПТУ, техникума, школы № 1 г. Кимры. Всегда проводил работу по противоядерной защите. Лично считаю, что сейчас в стране плохо проводятся мероприятия по защите населения. Наглядно это показалось при катастрофе на Чернобыльской АЭС.

                                                                Ветеран подразделений Особого Риска,

                                                                         полковник в отставке Н. Е. Лапаев

Сергей Чудаков

Имяреку, тебе…

Мы сидели в углу Пестрого зала ЦДЛ, этот легендарный закуток был полон народа и гула. Наташа, воздев руку, помахала кому-то. «Это Чудаков», - сказала она. Я оглянулся. К нашему столику быстро приближался какой-то парень.

- Как Чудаков? Тот самый?
- Ну, да. Последний из поколения гениев, - пояснила Наташа.

- Так он не умер?

Стихотворение Бродского было реальнее самого человека, которому оно посвящено.

В руке у Чудакова был квадратный томик Губанова. Я узнал это издание издалека, потому что писал о Лёне, и эта книга еще лежала у меня на столе. Он приближался к нам, ловко огибая столики и виртуозно избегая столкновений с отходящими от буфета людьми с кофе в руках. Мне показалось, что на ходу он успел заглянуть в книгу и прочитать что-то совершенно необходимое в это мгновение.

О Чудакове, о его стихах, я начал писать давно. Это были дневниковые заметки. Начал и забросил. А сейчас я уже прочитал толстый том, посвященный Чудакову. И там есть документы неопровержимые, что он умер в 1997 году. «Запись акта о смерти». А вот квадратный кирпичик Губанова вышел в свет в 2003 году. И когда я сверил свои старые дневниковые записи с актом смерти, то сначала просто хотел исправить, значит, другой Губанов был у него в руке. «Ангел в снегу», вышедший в 1994, а не томик в твердом переплете. Человек, умерший в 1997 году не мог держать в руках книгу, вышедшую в 2003. А потом решил оставить. Все, что связано с Чудаковым, настолько невероятно, что такая ошибка памяти просто ничтожна. И скорее всего я видел все-таки Чудакова с книгой, вышедшей после его смерти. Так и было.

У нас был свободный стул и Чудаков занял его. Мы познакомились. Я бы не сказал, что Сергей выглядел как бомж, что лицо у него было опухшее и подмороженное. Живые острые глаза – вот что определяло его облик и какие-то юношеские резкие, порывистые движения. И хотя одет он был точно как бомж, и лицо у него было как у человека, точно ночевавшего в подъезде, но все это не имело никакого значения. Его существо жило отдельно от оболочки. Я не говорю, - душа. Может быть, души у него и не было вовсе, как считают некоторые. А вместо нее была пустота. «Я весь полон пустотой». Ну, и что, что пустота. Для Лао-Цзы пустота имела преимущественное значение. Все-таки, что-то ведь было, определяющее этого человека. И вот это что-то, эта суть, была совершенно молодой и лишенной малейшей заплесневелости. Для него все было ново, и интересно. Он был готов к открытиям, и готов был делать открытия, и восторгаться этим новым открытиям.

Пока он держал в руках книгу, мы первым же делом стали говорить о Губанове. Я спросил у него как ему Губанов. И Чудаков, сделал несколько таких движений, что стало ясно насколько для него важен сейчас Губанов, и насколько он весь поглощен и даже потрясен им.

- Да, это такое событие. Вышли стихи наконец. После смерти. Я буду писать о нем. Обязательно.

Я осведомился, а знал ли он Губанова. Оказалось, что не знал. Это тоже было совершенно необъяснимо. Как Чудаков мог не знать Губанова?

- А я знал. Мы были друзьями.

Но Чудаков как бы не обратил на мои слова никакого внимания. И не проявил никакого интереса к моему знакомству с Леней. Он сам был как бы настолько полон Губановым, что никакая дополнительная информация ему была ни к чему.

Наше общение можно разбить на никак не связанные с собой этапы. Сейчас даже, кажется, что они происходили разновременно и в разных состояниях. После краткого разговора о Губанове, Чудаков откуда-то вынул (не из воздуха ли) толстый телефонный справочник и с головой ушел в него. Он совсем отключился от нас. Ну и мы тоже как бы занялись своими делами. Вернулись к вину, налитому в бокалах. Вино ни малейшего внимания Чудакова не привлекло.   Казалось, что общение закончилось. Чудаков сосредоточенно искал чьи то телефоны, листая желтые страницы книги. Прошло какое-то время. И вдруг Чудаков вернулся к нам.

- А вы тут есть? – спросил он, показывая на книгу.

- А что это?

Он показал обложку. Это был телефонный справочник членов Союза писателей СССР.

- Меня там, конечно, нет, - ответил я, думая, что после этого мой новый знакомый совсем потеряет ко мне интерес. Но ошибся. Это ему тоже оказалось совсем безразлично.

- Я вообще в церкви истопником и чтецом служу.

И вот это уже вызвало в моем новом знакомом искренний интерес. Он надолго задержал на мне взгляд. И мне даже показалось, что он хочет проникнуть в неведомую ему жизнь и увидеть, как я в церкви топлю котел, а потом читаю каноны и шестопсалмие.

- Зато я в той книге есть, - и я показал на томик Губанова. Действительно. Там была и моя статья, в конце книги.   Я взял в руки пододвинутый мне толстый потрепанный справочник, и обнаружил, что справочник чуть ли не 47 года издания. Задолго до моего рождения. Что же, кого же искал в нем этот чудак? - подумалось мне.

- Это еще до моего рождения издано, - заметил я Чудакову.

Вообще, было бы забавно, если бы Чудаков читал книгу, вышедшую после его смерти, а я бы оказался в справочнике, выпущенном до моего рождения.

Неожиданно в его руках возник листочек формата А3.

- Я стихотворение написал сегодня, - хотите, прочту.

Мы захотели. И началось чтение.

Вот здесь как бы наступает кульминация нашей встречи. Чтение стихов. Мы приготовились слушать.

Я знал множество поэтов, и как поэт читает свои стихи, в этом все сказывается. Сразу видно, что он из себя представляет. Понимаешь его истинную цену. И я как бы весь превратился в слух и замер. Но напрасно. Потому что из-за шума Пестрого зала ничего слышно не было. Я хотел было сказать, чтобы он погромче читал, но не стал прерывать, увидев, что он весь с головой ушёл в свое стихотворение. Было слышно, что он читает. Но слова разобрать было невозможно. Я решил сам подглядывать глазами. Стихотворение было длинным. На всю страницу. Строф пять. Постепенно голос звучал все тише, и все дальше Чудаков отдалялся от нас. Казалось, он о нас совсем забыл. Вообще улетел куда-то. Голова его склонялась все ниже. Читал он все медленнее. Он даже не читал, а как бы заново проверял написанное, водя пальцем по строкам. Потом и шепота не стало, только губы шевелились.

Он перевернул страницу, на обратной стороне стихотворение продолжалось еще двумя строфами, которые уже читались совершенно безмолвно. Не знаю, сколько прошло времени. А он все сидел, погруженный в свои стихи, шевеля губами. Лоб его совсем склонился и касался бумаги. Наконец, он опять вернулся к нам. Осмотрелся, и я понял, что он забыл, где находится, и даже забыл с кем сидит. Все это я видел по его живому лицу. Он заново осознавал кто он, где он и медленно возвращался к нам. Я думал, он спросит, ну как, мол, стихи. Но он не спросил. Он, наверное, вообще забыл, что читал нам что-то.

Да. Я много слышал чтений. Но такого никогда. Я бы сказал, что вот это и есть истинное прочтение поэтом своих стихов. Так и надо читать. Молча. Но никому такого не дано.

Сначала негромко, вслух, потом все больше погружаясь в облачную материю поэзии, сливаясь с ним, уходя в него, забывая о слушателях, о реальности и, в конце концов, вовсе смолкнуть, уйдя полностью туда, освободившись от всего земного и тленного. И это движение тела, склоняющегося все ниже, ослабевающего от того, что существо человека переливается полностью, уходит, и, наконец, совсем оставляет тело. Умереть. И только потом, прожив все до конца, опять возвратиться в мир. Вот, оказывается, как надо читать. Но для этого и стихи должны быть соответствующие.

В Пестрый зал я пришел из Малого зала, где был вечер поэзии. И там тоже читали стихи… например, Дементьев, а председательствовал Вознесенский и тоже читал. Отчетливо помню, что Дементьев читал стихотворение «Снег в Иерусалиме». Стихотворение было настолько жалким, что я сразу ушел и как видим, не напрасно.

Противопоставляя поэта Чудакова этим известным поэтам, я, конечно же, выбираю Чудакова, хотя ни слова из его стихотворения не слышал. Но я слышал поэзию. Так загадочно я бы объяснил свой выбор.

Вино выпито, стихи прочитаны. И мы засобирались. Наташа решила зайти в Малый зал, я за ней. Мы прошли через боковую дверь. Прямо к президиуму. Поэтический вечер уже закончился. Но в зале еще было полным-полно народу. Все говорили стоя. К слову сказать, это был вечер еврейской поэзии.   Мы как то неопределенно стояли, не зная чем заняться дальше. И тут в полуоткрытую дверь заглянул Чудаков. Он мгновенно прошел в президиум и занял центральное место. Вознесенский стоял к нему спиной и с кем-то увлеченно говорил.

– Садимся. Занимайте места. Представление начинается. Сейчас начнется самое интересное! - сказала Наташа, обращаясь в пространство.

И мы сели. Все места были уже свободными, люди выходили.   Чудаков взял в руки листочек, лежавший на столе президиума, и прочитал вслух: «Вечер еврейской поэзии».

- Евреи есть? – спросил он громко, обращаясь в зал.

Наташа подняла руку.

- Есть.

Я поднял руку вслед за ней.

- Есть. Тут мы.

Он оценил нас взглядом. И стал громко читать список выступающих.

Наташа была большой любительницей всяких хохм. И я видел, как она еле удерживается от смеха.

Когда со списком было покончено, Чудаков дотронулся до плеча Вознесенского. Он полуобернулся и, узнав, кивнул Чудакову. Они, оказывается, были хорошо знакомы. Завладев вниманием метра, Чудаков не стал медлить, и тут же подсунул Вознесенскому листок бумаги. Я подумал, что это был список выступающих, но на этот раз это был листочек со стихотворением, словно фокусник, незаметно для глаз, он поменял эти листочки.

- Сегодня написал, – услышали мы уже знакомую фразу.

Вознесенский, повернувшись окончательно, стал читать. И он читал примерно так же, как Чудаков. Но только он как бы читал слова. Только слова. После каждой строфы он одобрительно кивал головой, взглядывая на Сергея. Но дойдя до последней, пальцем перечеркнул ее… и протестующе замотал головой. Чудаков не обратил на это никакого внимания. Только показал, что надо перевернуть страничку. Чтение продолжилось, и заключение было одобрительным кивком.

- Заходите, заходите ко мне в Переделкино. Буду рад. – Слышали мы их разговор. На этом все.

Представление закончилось.

Но не успели мы дойти до конца зала, как Чудаков подскочил к нам. И заговорил быстро и жарко.

- Вы знаете Майю Туровскую? Я живу у нее. Но мы поссорились. А мне ночевать негде. Она меня выгнала. Помирите меня с ней.

Я несколько опешил от такого поворота событий.   Но прежде чем успел сообразить, что сказать в ответ, он уже исчез, колыхнув портьерой вслед за Вознесенским.

Мы вышли в фойе. К гардеробу. И тут он снова появился, все так же ловко мелькая между людей. Он был быстрее всех. В Большом зале начинался какой-то вечер, все фойе было заполнено узнаваемыми людьми. На какой-то миг Чудаков оказался рядом с Беллой Ахмадулиной, и казалось, что заговорит с ней, но он промелькнул мимо и уже окончательно скрылся из глаз. Но потом неожиданно обернулся, как бы почувствовав, что я смотрю ему в след. И чуть ли не подпрыгнув, помахал мне рукой. И крикнул через все фойе.

- До встречи. Наташа - связная.

                                                                                                                                                               Лев Алабин

ЗЫ. Я не перестаю удивляться непризнанным гениям. Почему же их не замечают, почему они умирают в подъездах.

Чудаков театральный критик. Эфрос признает его лучшим в присутствии Туровской, Соловьевой, Крымовой…

Чудаков кинокритик. Режиссеры Тарковский, Козинцев, Хуциев допускают его в творческую лабораторию, он смотрит материалы фильмов, дает советы. Пишет статьи.

Чудаков литературный критик. Поэты восхищены его пониманием их поэзии.

Чудаков актер, у которого отбирают роли. (Звонарь)

Чудаков поэт, о котором Нобелевский лауреат скажет однозначно: «Автор лучшей из од». Вообще лучшей. Лучше чем у лауреата.

Я спросил у одного маститого лауреата, как же так, вы лауреаты, современные классики, не стоите и строчки Чудакова. У вас полные собрания сочинений, а его стихи просто развеяны в пыль. Надеялся, что он обидится. Но он ответил с иронией. «Мы простые работники слова. А он гений. Что с нас взять».

Имяреку, тебе, - потому что не станет за труд

из-под камня тебя раздобыть - от меня…

Весна в ЛНР

Как трудно сниматься с места. И зачем туда ехать? Только время терять, да и деньги. И некогда совсем, и здоровья то нет. И все по телевизору покажут, так или иначе. Ну, просто никакого резона нет ехать.

Так я себе доказывал это, и выходило очень убедительно, И зачем я согласился, и на кой меня занесло то? И вроде трезвый был. И я искал предлоги, чтобы отказаться. И предлоги находились в подавляющем количестве. И дождь весь день, и давление 200 на 100. Ну, куда ехать.

И все-таки я собирался. Вопреки логике. Я питал последнюю надежду на своего проводника и спутника, что кто-то из них откажется, ну тогда уж и я. Но нет, они упрямо не отказывались от задуманного, и как мне казалось, специально хотели выполнить, назло всем моим мыслям этот безумный план. В процессе обсуждения дорожной карты, план становился все более и более безумным. Мы отказались от поезда и решено было ехать на автобусе вместе с челноками от Торгового Центра «Москва». Дешевле и вроде даже комфортнее. Я весь переполнялся протестами, но по делу ничего возразить не мог.

Перед поездкой я не спал всю ночь. И наутро решил, что точно сейчас позвоню, и решительно откажусь. Но собрался, совершенно неосознанно и почти автоматически и механически. И сам на себя негодуя, вышел из дома. Все-таки я решил победить свою автоматичность и, дойдя до места сбора, при встрече, всем лично объявить о том, что решительно не в состоянии преодолеть предстоящий путь.

Шел дождь, и пока я добрался до метро, изрядно вымок. Покалывало сердце и резало покрасневшие от бессонницы глаза. Ну, куда я в таком виде? И я уже доставал телефон и нажимал на кнопку, но что-то останавливало меня, и я опять плелся вперед. Я даже не сказал бы, что это был перёд. Плелся по какому-то азимуту, который сам вел меня к заранее неосуществимой задаче.

Метро Люблино, выход к торговому центру «Москва». Я пришел раньше всех. И ждал, углубившись в свои невеселые думы.

Автобусы шли на Ростов, Ставрополь, Воронеж, Пятигорск, Кисловодск, автобусы шли на юг. Мы выехали в два часа дня. С нас взяли по тысячи с каждого и устроили нам лежанки на коробках с товарами. Мы разлеглись и смотрели в запотевшее окно, и надо признаться, что удобнее места нет даже в купе.

Вот они, челноки. Наши самые предприниматели самого низкого ранга, но и самых высоких доходов. Как можно заработать, перевезя кожаную куртку из одного города в другой, я просто себе не представлял. По моим представлениям все всюду стоит одинаково дорого, а главное все это одинаково не нужно.

Челнок по имени Боря, грузинского происхождения, объяснил, что бижутерия дает самый большой доход сегодня, купив китайскую брошку за 5 рублей, продают ее за 500. Потому что она модная, и таких никогда не было.

Челноки охотно делились всем, что у них было. У Бори было виски и мы его быстро распили. Узнав о цели нашего путешествия, челноки замолчали. Потом отодвинулись от нас. И кажется, что в сгустившейся темноте, крутили у виска пальцами.

Мы ехали в город Луганск. Непризнанный, окруженный, упрямый и беззащитный.

Нас вез проводник Петр, впив вискаря, он сказал, что в городе нет горячей воды. И эта мысль доканывала меня. Горячая вода казалось самой нужной потребностью на свете. И без нее никак невозможно было жить. И мысль о том, что тебя могут и подстрелить, все-таки   город в осаде и там идут военные действия, казалось не такой страшной, как фатально предстоящий холодный душ.

Наконец, все улеглись, и заснули, только я лежал с ноутбуком на пузе, и записывал первые дорожные впечатления. Один из челноков окликнул меня шепотом и поманил пальцем. Когда я приблизил к нему свое ухо, он сказал.

- А не в рабство вас везут?

Автобус гнал по прямому и гладкому шоссе, унося меня все дальше и дальше от моего телевизора, домашних тапочек и множества других дорогих сердцу вещей. Хотелось схватить за тормоз, что есть силы нажать на него. Выпрыгнуть в двери, в окно… Но автобус шел ровно, даже ничуть не подпрыгивая по ходу, и только набирал скорость.

Каменск-Шахтинский - Изварино

И все это как бы против моей воли. Я вроде и привык уже по жизни бороться с разными препятствиями на пути. Но в данном случае главным препятствием был я сам. Путь извилист. Я прочитал всего Шекспира и Гёте, Толстого и Достоевского, ПО ГЕОГРАФИИ У МЕНЯ БЫЛА ТВЕРдАЯ ПЯТЕРКА. Я знал множество всяких иностранных городов, больших и маленьких, о которых принято было говорить в обществе, и осведомленность о существовании оных, считалась признаком культурности, а вот где находится российский город Камено-Шахтинск, не знал. Мало того, я был не уверен, что такой город вообще существует. И, тем не менее, через неКОТОРОЕ ВЕМЯ МНЕ ПРЕДСТОЯЛО УБЕДИТЬСЯ В ЕГО СУЩЕТСВОВАНИИ ЛИЧНО, И ЗАДЕРЖАТЬСЯ ТАМ НА ВСЮ НОЧЬ.

Мы приехали туда в два ночи. Прошли по улицам. Молодежная жизнь у каких-то тычков и ларьков, кипела.

Из этого Камено-Шахтинска надо было найти дорогу на еще один странный город под названием Донецк.   Оказывается, у городов есть дублеры. Это совсем не тот Донецк, о котором вы подумали. Этот Донецк стоял на границе и там была Таможня. А за таможней нас ждало Изварино.

Отныне я буду всеми силами презирать людей, которые знают где находится Куршавель, но не знают ни Каменска, ни Шахтинска, ни Донецка РФ, ни Изварино. Это просто отбросы нашего общества, не иначе. Изварино, как много в этом звуке. Здесь был первый котел для бендеровцев, здесь главная артерия, связывающая Новороссию и Россию, здесь творится история.

Как передает корреспондент УНИАН, спикер АТО Андрей Лысенко на брифинге в Киеве сообщил, что за последние двое суток РФ через пункт пропуска “Изварино” перебросила на территорию Украины установки “Град”, БТРы, значительное количество тентованных грузовых автомобилей с личным составом. Также, по словам Лысенко, российско-террористические войска подтягивают к Новоазовску технику и личный состав, и что оной темной ночью границу в районе Изварино пересекли 50 танков, 40 залповых систем и 40 БТРов.

Честно говоря, я мечтал увидеть эту технику, пересекающую границу под покровом ночи. Нас взял таксист, и за 600 рублей обещал довезти нас до таможни. Уж таксист то должен был все знать. Таксистам открыто многое из тайного! Вот находка для опытного журналиста. Таксист был у нас в руках, мы захватили его как языка. А он и не подозревает о своем истинном предназначении, пока крутит свою баранку. Хитро, издалека, я завел разговор.

- Дорога то какая плохая... наверное, тяжелая техника разбила.

- Чтоо? Какая техника, да тут никаких военных нет уже с год. А были? Да, когда тут война началась, то наших несколько дивизий было. Сюда оттуда и снаряды залетали. Как начинаются там обстрелы, так откуда ни возьмись, появляются наши танки. Как грибы после дождя. Я наверное, сразу штук двадцать видел. А в лесополосах установки разные стояли. - И он, не скрывая ничего, показал рукой, где стояли УЗО.

- Появились невесть откуда – продолжил он, - а потом так же неожиданно исчезли.

- Наверное, на ту сторону перешли? – спрашиваю с надеждой.

- Да какое там, погрузили в составы, и увезли подальше.

- А кто ж там воюет то?

- Если б вся эта техника там воевала, то война давно кончилась бы. Там наших нет. Поэтому все так тянется.


И вот я в осажденном городе. Луганск встретил нас залпами сирени и свечами каштанов. Город полон воздуха и света. Это воздушный город. Отовсюду виден горизонт. Здесь широкие, пустынные улицы. Здесь на домах отметины осколков и прямых попаданий. Черные проемы окон выглядят устрашающе. Из них торчат и развеваются на ветру ошметки разбитого домашнего уюта. Кому пришло в голову накрывать залпами "града" жилые кварталы? Ответ на это можно найти на этих же, побитых обстрелами стенах. Красиво нарисованный жовто-блакитный флаг Украины с восходящим солнцем перечеркивает надпись: "Флаг убийц и недоумков". Вечером начинается комендантский час. Улицы совсем пустеют, и в воцарившейся тишине доносится с окраины звуки пулеметных очередей. Наши не отвечают. Завтра будет еще день.

Сегодня нас пригласили посетить передовую. Я сопротивлялся всеми силами. Но сопротивляться было невозможно. Потому что я просто обмер. Ясно, что мне туда ни в коем случае нельзя. В День музеев, в Ночь музеев, вместо того, чтобы мчаться на вернисаж, на фуршет, знакомиться с девушками, ехать на передовую совсем не хотелось. Тем более, высокое давление. И множество других уважительных причин мне никак не позволяли туда ехать. Но, вот мы грузимся, и какие-то суровые люди в камуфляже нас мчат на двух машинах в направлении фронта. В то место где по линии реки Северский Донец идет линия разграничения. Я весь сжался и пытался изобразить, что меня вовсе не существует. Я пытался впасть в анабиоз, и перестал откликаться на имя. Не откликался на тычки, справа и слева, и снизу. Перестал чувствовать, закрыл глаза, и в ушах стоял только гул от мотора. Но сквозь гул мне слышался разговор. Говорили о том, как убили такого-то, как ранили такого-то. В принципе, я никогда не держался за жизнь, но конкретно сейчас, я как бы не совсем готов был к этому. Ведь я еще не оплатил за электроэнергию за апрель, не сдал данные о водопотреблении за май. Внутри изредка возникал какой-то робкий протест. Ну, почему меня-то?
Наконец, мы приехали. Это была комендатура. Нас провели к коменданту в светлый домик. Комендантом оказался милый, доброжелательный подполковник. Луганчанин. Он ответил на все вопросы. И сколько человек в комендатуре и как они вооружены… чему я несказанно удивлялся. А как же военная тайна? Я включил фотоаппарат на запись и сделал полное видео нашего интервью. Он говорил, что им приходится восстанавливать село, отбитое от «укров». Здесь все употребляли это слово, поэтому и я иначе не могу написать. Они восстановили школу, в которую было прямое попадание снаряда. Восстановили поврежденный мост. В общем, хозяйственных дел было предостаточно. Мирная жизнь налаживалась, чему я был рад, наверное, больше всех.
- А когда же на передовую? – спросил я с некоторой претензией. Обманули мол. Какая-то мирная, никому не нужная жизнь тут, а хочется огня.
-Едем. – Этот короткий ответ опять послал меня в ступор. Я уже думал, что все позади. Ан нет. Приехали в Славяносербск. Тут стояли казаки. Местные жители. Зашли в штаб.  Очень хочется спать. Допишу потом,  что происходило на передовой.
Сегодня с утра, нас ждали в Луганском Университете. Собралось 25 девушек, одна краше другой и мы почти два часа говорили о литературе. Поэтическая блокада прорвана. Успехом пользовались мои послания в стихах Джейн Псаки и министру иностранных дел Польши - Гжегошу Схетыне. Посмеялись.
Потом поехали в школу №5, имени В. Даля. Тут на нас бросили 10-й класс. Принимали нас еще лучше. Я держал примерно такую речь:
Если бы был объявлен конкурс городов, я стал бы доказывать что самый красивый город земли это Луганск. Много на земле прекрасных городов, созданных самыми выдающимися архитекторами. Рим, Венеция, Париж и Лондон… Но Луганск побеждает в сравнении. Да, его не строили великие архитекторы, но этот город переворачивает основополагающие представления о градостроительстве. Город опровергает даже правила филологии. Сам корень слова «город» говорит, что тут все «огорожено», «нагорожено», а значит и «загорожено». А Луганск наоборот, отгораживает, открывает. Из самого центра во все стороны виден горизонт, а не небоскребы. И когда улицы этого города спускаются вниз, и равняются с горизонтом, то кажется, что улицы уходят прямо в небо. Это единственный город, в котором можно встречать и закаты, и рассветы, ничто не загородит солнце. Этот город открыт небу. И я бы даже дерзнул сказать, что его архитектором и было само небо.
И тот, кому пришло в голову бомбить этот город, обстреливать его, следы этих варварских обстрелов мы с содроганием видим сейчас, тот покушается на саму красоту. Он воистину безумен. Он ополчается против самого неба.
Мы тут общаемся со многими людьми, и с военными, и спрашиваем, какая стратегическая цель в обстреле гражданских объектов? И нам все отвечают, что никакого смысла в этом нет. То есть это делают безумные люди, чтобы посеять страх. Вместо красоты – страх. Я гоню мысли о политике. Я просто спрашиваю, кто победит? Красота или страх? Небо, или кто хочет затмить его пожарищами? Солнце, или безумие?
Я спросил детей, и они единодушно, не задумываясь, ответили: «Красота победит».
Честно говоря, я сам не совсем искренне говорил. Я говорил так, потому что так положено говорить. Но когда услышал этот ответ чистых душ, то сам поверил в свои слова. Так и будет.
Здесь я тоже читал стихи посвященные Псаки и Схетыне. Когда я напомнил, что Схетына, историк по образованию, заявил, будто Освенцим освобождала украинская армия. А значит и Польшу освободили украинцы, то мальчик из 5-го класса, тоже захотевший присутствовать на нашей встрече, поднял руку и воскликнул: «Тогда не было украинской армии». Поразительно, что знают наши дети, для министра иностранных дел Польши недоступно.
Потом мы выступали в библиотеке им. Горького. Эта библиотека огромная, мало уступает Ленинке. Здесь мы встретили множество писателей из Ленинграда, Ярославля… В общем, мы тут оказывается, не одни.
Ночью город погружается в полную тьму. Не подсвечивается ни одно здание, не горят фонари. Хочется сказать: «Это так авангардно», если бы не было так тревожно. Тут все по настоящему. Город во тьме, только небо и звезды. Погода прекрасная. На небе ни облачка. Но гулять ночью опасаешься, ведь комендантский час все-таки.
Очень неприятно слышать рассказы – вот здесь убило человека.  Там сразу нескольких. Тут  все было залито кровью,  и показывают тебе под ноги.  Хочется  подпрыгнуть, взлететь, но не попирать чужую кровь. Значит, что и с тобой могут сделать все что угодно. Безо всякого повода.  Во  время этих рассказов, я ощущаю, как вся сила уходит из меня, покидает вся энергия.   Нет сил, ни возмущаться, ни протестовать,  ни сопереживать, ни поддерживать.  Просто мертвеешь. Даже рукой пошевелить трудно. И это долго не проходит. И эти рассказы повседневны, обыденны.
Люди, которые все это пережили, конечно, уже совсем другие люди. Маргарита, наша коридорная, администратор, молодая хохлушка с высшими образованиями, была тут во время всех военных действий. Рядом с гостиницей упало несколько мин, разбило все стекла. Они все это убирали, восстанавливали. И теперь содержат в идеальном порядке. Но восстановлением мало кто занимается, потому что положение неопределенное.  Все боятся нового наступления.
 - Как же вы тут жили?
- А куда нам деваться? – Маргарита  очень веселая девушка. Она никогда не унывает.
Наш охранник говорит, что его мать на «Той стороне». И он может только по телефону с ней переговариваться. Матери  за 70.  Связь работает, вот что интересно, но проехать через линию фронта  нельзя. Мужчинам, по крайней мере, нельзя. А женщины бывает,  проходят. («А куда деваться»?) Она рассказывает по телефону, что станицу занимают  нацгвардейцы и они грабят все подряд. Относятся к  населению как к скоту. У соседки забрали старый холодильник. Отправляют во Львов.
- А зачем вам нужен такой хлам? - спрашивают. - А сгодится хоть на металлолом. Лишь бы вам не досталось.
Снимают стеклопакеты с окон.  И каждый день зачистка. То есть  вваливаются в  дом и начинают допрос.  Если прицепятся хоть к чему, например, что  сочувствуют к ЛНР, то тащат в  Службу Безопасности. Если есть родственники в Луганске, то проверяют каждый день.
Считается, что Луганск  тоже Украина, и его захватили террористы. Поэтому сообщение украинские власти не могут  запретить. И вследствие этого, ополченцы все знают о передвижении украинских войск.  Воистину «гибридная война».  Здесь в средствах массовой информации войну называют «национально-освободительной». Национальную гвардию называют  карателями. Здесь официально ходят две валюты. Гривны и рубли. Например, проезд на  маршрутках, переделанных из «Газелей»,  стоит 3 гривны, это 6 рублей. Даешь одну гривну и 4 рубля. И так во всех магазинах и кафе, в которых мы обедаем. Если даешь рубли, то сдачу дают в гривах. Рубли ценятся выше.
Сегодня был на пресс-конференции с Игорем Плотницким, главой ЛНР. Он объяснил введение рубля тем, что гривны  украинцы стали портить, обливали краской и т.д.  То есть деньги, предназначенные для Луганска,  приводились в негодность.  И введение рубля - это ответ  на подобное хулиганство.
 Я задал вопрос о двух офицерах ГРУ, задержанных в ходе боя  около города Счастье.  Плотницкий был готов к вопросу. Представил документы, что эти люди  официально состояли в ополчении.  Я сфотографировал  эти приказы. То есть это, действительно, реальные офицеры, уволенные  из  вооруженных сил России, и поступившие  добровольцами в армию ЛНР.

Поэт пророк

Пророчества

«Не перестанут удивляться моим пророческим стихам»

Леонид Губанов

Стихи Губанова полны пророчеств, стоит об этом поговорить подробнее. Пророчества как жанр, и как стиль, и как откровения. «Прикинут я небом для разных пророчеств» - так осознает Губанов свое предназначение… Об этом он напишет не раз «на волшебном стою помосте, вижу родину за сто лет…» За сто лет вперед, и на века назад.

Самое яркое и самое необыкновенное пророчество Губанова, о его смерти в 37 лет, сбылось полностью, и даже в деталях. Почему, когда возникли у него такие мысли, я не знаю, и никто из окружения Губанова тоже не знает.

Самое раннее предсказание своей смерти в первой публикации Лени. «Холст 37х37, такого же размера рамка». Поэма «Полина» написана в 1964 году. В это же время он пишет стихотворение, посвященное Вл. Алейникову, где описывает свою смерть более подробно.

Здравствуй, осень, нотный гроб.

Желтый дом моей печали,

Умер я, иди свечами.

Здравствуй осень, новый грот.

Умер я. Сентябрь мой,

Ты возьми меня в обложку.

Под восторженной землей

Пусть горит моё окошко…

Это пророчество настолько невероятно, что Алла Рустайкис переделала стихи и опубликовала их в «Дружбе народов» так: «Над восторженной землёй пусть горит моё окошко…» Её можно понять, действительно, что за окошко «под землей»?

Мы раскрыли рот, на эту публикацию, и только тогда в полной мере уяснили, что речь в стихотворении Губанова идет о его могиле. И исправить предлог «под» на предлог «над» совершенно невозможно. Хотя в принципе, казалось бы, в его стихах можно все исправлять как угодно. Дело вкуса. Но здесь, как и в большинстве других случаев, Губанов имеет в виду совершенно конкретные вещи. Это заставляет относиться к стихам Губанова по особенному. Это заставляет искать в них какую-то «ювелирную» (по его словам), оптическую точность, точность пророчеств.

Окошко под землей, это кончено необычный образ. Но и сама земля необычная, она «восторженная». И это означает не только что она в восторге, раз в ней оказался Губанов, но рождает ассоциативно ряд неожиданно однокоренных слов: «вторжение», «трогать», «тревожить», «восторгнуть», «исторгнуть». То есть это земля потревоженная, исторженная из чего-то. Короче говоря, «восторженная земля» это и есть могила.

Здесь описаны и некоторые обстоятельства похорон. Месяц сентябрь, дождь, капающий на крышку гроба - «нотный гроб».

«Умер я, иди свечами». Свечи – атрибут церковный. Губанова отпевали и не однократно служились панихиды в разных церквах, разных городах, странах и частях света. Потом сентябрь, как месяц смерти, будет узаконен и канонизирован: "Я лежу ногами вперед в сентябрь…"

Вообще тема ранней смерти - одна из основных. Она дает право говорить безоглядно смело.

Я падаю, я падаю с могильною лопатою,

Но не питаюсь падалью, а я живу лампадою.

Здесь связана смерть с его стремлением к абсолютной чистоте, искренности и божественному свету. Падение связано со смертью - «могильною лопатою». Падение здесь, это - грех, и грех влечет за собой смерть. Мысль богословски точная. И, тем не менее, несмотря на победу смерти, греха, на «падение», отпадение, он не живет грехом, а живет лампадою.

Лампадой под иконою

А на иконе боженька

А мне не надо большего

А мне не надо лучшего.

Память о смерти рождает у него лучшие строки, чистые образы. И рождает пророчества.

Пророчества о своей смерти встречаются в стихах очень часто, обстоятельства уточняются. Деталей появляется всё больше. Вот из стихотворения 1975-го года «Ювелирно-пророческое»

И долгожданный дождик гнет,

Кончает с жизнью в самом деле

Мой деревянный переплет.

Но роща, шумная милашка

И даже пьяная слегка

Березы смертную рубашку

Подарит мне наверняка!

Вам долго плыть, мне долго ехать

Мы повстречаемся в ладье,

В которой черту не до смеха,

Где бесы по уши в воде.

Тот же дождь, и образы гроба. «Деревянный переплет» и «смертная рубашка», которую дарят березы. И есть новое. Гроб – ладья, которая опускается в могилу, по всей видимости, полную воды.

«Я не на улице умру / среди бесстыдного народа, / а книжных полок посреди, / черновиков где рваный ворох». – Это тоже сбылось. Губанов умер в одиночестве, посреди своих черновиков и книжных полок.

«И я за столом бездыханный»…это я воспринимаю за пророчество, о том, что он умрет сидя. И это сбылось.

Сегодня у грусти моей выходной,

И слезы снова на дачу покатят

На перекладных со щеки голубой,

И нам по пути ничего не захватят.

Когда я прочитал эти строки, уже через несколько лет после его смерти, то словно в сердце кольнуло. Я воочию увидел все трагические обстоятельства этой непонятной, таинственной смерти без видимых причин. Лёня ссорится с мамой в очередной раз, приезжает с дачи домой… А потом, через несколько дней возвращается мама и находит сына мёртвым. Сидящим в кресле. И покатили слезы по замерзшим, синим щекам на дачу.

Существуют устные пророчества Губанова. Например, Лёня напророчил падение Хрущева. Причем точно назвал день. Об этом рассказывал В. Алейников. Об этом он написал в поэме «Хроника безвременья». «В тот вечер мне сказал приятель: «Завтра Хрущева скинут. Точно. Вот посмотришь». В этот день они поехали на могилу Пастернака. И там узнали о перевороте.

Мне Губанов напророчил долгую жизнь. Было это так. При обсуждении очередной книги, оказалась, что я еще не успел прочитать ее. А прошла уже не одна неделя. Лёня удивился. «Ты еще не читал? Ну, с такой скоростью ты долго жить будешь». Как видите, это совсем не цыганские гадания.

Еще в одном стихотворении я, уже написав эти воспоминания, узнал самого себя. «Строчат мемуары лживые напарники». Никак не могу пройти мимо этой строчки. «Напарник» - это только я. Мы были «напарниками», и больше никого он так не мог называть. Может быть, только еще В. Батшева, с которым работал «напарником» в театре Станиславского. Напророчил, что и я, и Батшев будем писать мемуары. Кстати с «Записками тунеядца» Губанов мог быть знаком, они были написаны еще при его жизни. Сначала я хотел вовсе не упоминать о том, что такая строчка существует. Но потом понял, что слово «лживые» не означает, будто я пишу ложь, а это означает, что я плохо пишу… Не с той силой, с какой подобает писать. И это действительно так. Я как бы изначально не ставил задачи написать «блестяще», а просто набрасывал текст. Причем очень быстро, не задумываясь. Вот так и вышло «ни с того, ни с сего»… Извини уж.

Посмел бы Губанов мне в лицо сказать это… Уверен, что нет, не посмел бы... Даже и не подумал бы он так сказать. А я и не потребовал бы у него эту строчку изъять… И даже объяснить. Кстати, обращаю ваше внимание, что не мемуары лживые, а «лживые напарники». Так что, пророчество сбылось. Напарник строчит мемуары. И мемуары «не лживые», а сам напарник, конечно, подкачал. Но у меня есть оправдание. Я не гений. И никогда не был им, и даже никогда не хотел быть гением.

Губанов любил описывать будущее. Эта тема его очень занимала. С настоящим ведь было все ясно… Подробно в стихах описаны собственные поминки: «Воспоминания о своих прошлых похоронах» … поминки, похороны, - эти темы его всегда вдохновляли. Иногда серьёзно, иногда шуточно.

Как поминали меня -
Я уж не помню и рад ли?
Пили три ночи и дня
Эти беспутные капли.
Как хоронили меня -
Помню, что солнце - как льдинка...

Ему часто видятся памятники, которые ему поставят (бронзовые и мраморные). «А мне бы бронзою давным-давно пора стоять на площади на солнце щуриться!» Хотя, в принципе, на памятнике он не настаивает.

И если камня не найду,

Как Пушкин на Тверском не встану,

А похвалю свою звезду

На лбу Елоховского храма!

Он всегда помнил о своей исповеди в этом храме.

Кстати, Лёня не единственный из смогистов, кто пророчил о памятнике. Батшев мне указал даже место, где будет поставлен ему памятник. Это двор средней школы им. А.С. Пушкина, у метро Бауманская, которую он закончил. Кстати, там стоит бюст отроку Пушкину, и он удивительно похож на кудрявого Батшева. Так что второго памятника, мне кажется, и ставить не надо. Вообще «гениальность» это все-таки болезнь. И болели ей все смогисты, правда, в разной степени.

Будет у Губанова и музей - «благодарю свой будущий музей». Собрания сочинений (по крайней мере, в пяти томах) «будет гроб стоять в пятом томике, неизвестного мне издания».

Когда же будут изданы собрания сочинений? На этот вопрос сам Губанов мне отвечал всегда очень четко и однозначно. «Когда большевиков не будет».

- А когда же не будет большевиков, Лёня? - спрашивал я иронически.

- Скоро, после моей смерти.

Ну, поскольку его ранняя смерть тоже была под вопросом, то на это мне нечего было ответить. Все отодвигалось в неопределенное, совершенно далекое и темное будущее. А вот для Лёни будущее не было темным. И здесь я перехожу к самому потрясающему пророчеству Губанова о падении власти «большевиков».

Я только знаю, поздно, рано ли,

Познав другую благодать,

Я буду бронзовый и мраморный

Под тихим солнышком стоять.

Другое знамя будет виться,

Другие люди говорить,

И поумневшая столица

Мои пророчества хвалить.

Погаснут вещие рубины.

Дожди у ног моих кляня…

Простые, горькие рябины

Пускай цитируют меня.

Не трепет бронзовую челку,

Душа не требует вина,

А за спиной портреты черта

Дерет веселая шпана!

Это стихотворение вообще не требует комментариев. Настолько тут все чётко описано. А в 70-е годы оно вызывало шок.

Какое другое знамя? Сейчас, когда вспоминаешь советские праздники, когда весь город, и даже небо, закрывалось бесчисленными кумачевыми знаменами, когда казалось все, абсолютно все люди выходили с радостными лицами, приветствовать вождей партии, несли их портреты на руках, это стихотворение кажется каким-то подлогом, мистификацией. Но оно было написано тогда, в те годы, и я тому свидетель. И многие, многие тому свидетели. Не только меня проняло это стихотворение. «Другое знамя будет виться». Ради этой строчки стоило претерпеть все то, что выпало отринутому «самому молодому гению». Никакой официальный поэт ничего подобного и помыслить не смог бы.

Сейчас трудно представить то время. Вообще все трудно представить. Но тогда в нашей стране не было и десятка человек, способных просто понять, о чем говориться в этом стихотворении. Невозможно было представить, что когда-то советской власти придет конец. Страна салютовала очередному съезду. Союз писателей рапортовал о своей партийности. А Лёня видел конец империи. Откуда у него было такое зрение, видеть «родину за сто лет»? Да и как было ему поверить?

Все это сказано с олимпийским спокойствием. С чувством собственного достоинства. С легким, совсем непророческим юмором. Особенно мне нравится «Погаснут вещие рубины». Тут едкий сарказм. Но рубиновые звезды на башнях кремля еще «горят». Дождемся, когда погаснут, и заменят их двуглавые орлы. Может быть, тогда и памятники Губанову увидим.

А портреты черта «шпана» уже все порвала.

«Скоро я покроюсь всемирною славою». О своей посмертной славе Губанов тоже много писал. О том, что в Америке и Англии его полюбят и так далее… Это еще не сбылось, но постепенно сбывается. Слава эта особая. Присущая только Губанову. Необычная, скандальная, сакральная.

Вот еще пророчество, о том, как найдут царские останки под Свердловском. О трагической гибели царя-мученика тогда естественно никто даже не вспоминал.

Как вы талантливо разделали

Служанку эту, на Агарь

Похожую… уже расстрелянную.

Да пухом будет ей земля,

А вдруг увидеться придется

Там, где лежит моя семья,

В кровавой глине под Свердловском?!

Много таинственного в этом стихотворении. «Детский лепет» - значит это сказано, по всей видимости, от лица ребенка - царевича Алексия. Это его семья лежит «в кровавой глине». И ведь, действительно, в глине.

Целый пласт пророчеств относится к совсем далекому времени. Ко временам Антихриста. Это слово Лёня почему то пишет с заглавной буквы всегда, как имя собственное. Оставим его орфографию. На самом деле писать, конечно, надо с маленькой буквы. Это не имя, имя у него будет другое. С большой буквы Леня пишет и «Сатана», и «Дьявол» и «Ад». Впрочем, так же как и Слава, и Муза.

Времена советские и были временами антихристовыми, поэтому пророчить из них о новом, грядущем тоталитаризме (еще называют грядущий тоталитаризм – мондиализмом), было легко. Этот тоталитаризм будет... вопреки всеобщему мнению о победе всемирной демократии. По крайней мере, Губанов так считает. После падения власти большевиков, Губанов не обольщается воцарением общества демократической справедливости, которое устанавливает ему памятники, и учреждает музеи. Наоборот, он описывает еще более худшее общество тоталитаризма.

Он, конечно, не толкует Апокалипсис, в котором эти времена описаны, только ссылается на эту книгу Нового Завета. За рамки поэта он не выходит. Он описывает психологическую обстановку тех грядущих времен, когда воцарится антихрист.

Например: «К Антихристу в трамвае едет блядь». Естественно «бляди» не переведутся на Святой Руси, куда им деться. Они то и примут антихриста и будут совсем обыденно ездить к нему в трамвае и верно служить, так же, как раньше служили безбожной, советской власти черта. А вот более полная картина:

Вас ждет Антихрист, ждет Антихрист

И чавкающим стадом – ад.

Я умоляю вас – окститесь,

Очнитесь, и сестра, и брат!

Кто может здесь еще молиться –

Пусть молится. Иначе – плен.

И от зари и до зарницы

Вы не подниметесь с колен.

И зверь иконой будет вашей

По всей земле, по всей земле,

И будут гарцевать по пашням

Немые всадники во мгле.

И вашим мясом, вашим мясом

Откормят трехголовых псов,

И кровью вашей, словно квасом,

Зальют тюремный ваш засов.

Глаза мои бы не глядели

На вашу землю в эти дни…

Но вот мы с ангелом летели

И плакали, что мы – одни!

Наиболее полно это время описано в книге «Всадник во мгле». Сбудется ли это? Увидим. Так что – готовьтесь. Вы предупреждены! А то, что здесь описаны не советские времена, а будущие, говорит последняя строчка. Он видит эти картины уже с неба, где он с ангелом летает.

В последние времена Губанов так неотступно вглядывается, что сам примеряет на себя роль антихриста. "Меня будут называть антихристом в апреле".

Антихрист тоже что-то будет чувствовать человеческое и Губанов пытается это понять. Возможно, он даже сам будет гениальным поэтом, судя по этим строкам.

С опустошенною улыбкой

Смотрю на покоренный мир...

И месяц желтою лошадкой

Спешит к Антихристу на бал...

И мне поклонятся холопы,

Царей ударит холодком...

Антихрист смотрит с опустошенной улыбкой на покоренный мир. Он будет властителем мира, ему поклонятся цари и холопы, но счастья это ему не принесет. Губанов – это поэт последнего времени. Поэт - пророк.

Свою смерть предугадывали многие поэты. Например, Андрей Белый писал «…умру от солнечных стрел». Умер от солнечного удара. Но это написано не о себе, а о персонаже поэмы. Николай Рубцов: «Я умру в крещенские морозы, я умру, когда трещат березы…» Был задушен в январе. Гумилев писал, что уже отлита пуля, которой его убьют. И он был расстрелян. Но он имел в виду, что его убьют на войне, пуля отлита немцем. Можно и дальше продолжать… Пророчества поэтов о собственной смерти весьма туманны, их предсказания спорны, а чаще всего надуманы позднейшими интерпретаторами. Но поскольку все эти предсказания как-то страшно сбывались, поэтам советуют не предсказывать никогда собственную смерть. «Весь я не умру» - лучше на этом остановиться. Все-таки так детально никто свое будущее не предсказывал, как Губанов.

Упражнялись в пророчествах футуристы, на то они и футуристы ведь, чтобы беспокоиться о будущем. Хлебников в первом сборнике «Пощечина общественному вкусу», напророчил гибель государства (подразумевалась, конечно, Россия) в 1917 году. Что сбылось. Маяковский в подражание своему соратнику сочинил более яркое стихотворение: «В терновом венце революций грядёт шестнадцатый год». И ошибся.

Большевики в это самое время во главе с Лениным сидели в Швейцарии, и были убеждены, что для революций Россия еще не готова. И того нет, и сего нет, так по их теории выходило, что рановато. Капиталист не созрел, пролетарий не озверел. А вот по Хлебникову – в самый раз. Кто же оказался прав? Не любят, не чтут в России поэтов. Как это печально.

Хлебников вообще много писал о закономерностях времени, закономерности гибели царств. Вычислял, возводил в степени двойки и тройки, записывал результаты в виде поэм. Об этом «Доски судеб».

Маяковский не отставал. До конца жизни он писал в будущее, обращался в будущее, ну например последняя пьеса «Клоп». Но в отличие от Хлебникова, постоянно попадал впросак. Обращался «в ЦеКаКа грядущих дней»… а в грядущих днях и следа от этого «цекака» не осталось. И теперь надо специально лезть в справочники, чтобы понять что это за ЦКК. Пальцем в небо.

ИСПЫТАНИЕ

1. О фильме и 2. Об испытании

Фильм "ИСПЫТАНИЕ" лауреат многих премий.  Главные призы на фестивалях "КИНОТАВР", "Лучезарный ангел" и других. А ведь то, что там сказано об испытании отечественной атомной бомбы, - ложь.

Международный благотворительный кинофестиваль «Лучезарный ангел», стал привычен для Москвы. Он проводится уже в 11-й раз. А начиналось   христианское кино в маленьком зале Синодального отдела на Погодинской улице. Организовывал все маленький, щупленький юноша в подряснике, которого все звали непринужденно, - Гошей. Теперь это всем известный архимандрит Тихон Шевкунов. Фильм о Дивеевском монастыре, в котором он принимал участие, как сценарист, тоже получил на каком-то из фестивалей, приз. И много было этих фестивалей, больше десяти. Стремительно летит время. А я помню, как всерьез считалось, что кино и христианство вообще несовместимы. И мне суровый архимандрит советовал отложить подальше фотоаппарат. Я почему-то не послушался.

«Лучезарный ангел» это не христианский фестиваль. В нем могут принимать участие фильмы любых конфессий, только содержание должно быть добрым. Ведь «доброе кино возвращается».

Но всегда остается подозрение, что «доброе» будет приторным, назидательным, скучным, морализаторским. Тем более, что Духовный экспертный совет фестиваля состоит из шести протоиереев, двух иереев, четырех дьяконов, одного игумена и одного архимандрита - профессора. Тут, как говорится, и мышь не проскочит. Не то, чтобы ересь. Все лукавое и нечистое будет уловлено и беспощадно удалено. И этот духовный оплот подкреплен для надежности, профессионалами кино, такими опытными кинематографистами, как   Николай Петрович Бурляев, Наталья Сергеевна Бондарчук, Карен Георгиевич Шахназаров и Лев Наумович Чернявский.

Поэтому я с особым трепетом ждал показа фильма «Испытание», завоевавшего Гран-При. Напомню, что предыдущий фестиваль на пьедестал вознес фильм «Остров». Уникальнейший фильм, прекративший, наконец, споры, о том, возможно ли вообще христианское кино.

«Испытание» уже завоевал главный приз «Кинотавра», и получил богатую прессу. Только ленивый о нем не написал.

В казахской степи, в маленьком, стареньком глинобитном домике, живет отец и дочь. Отец шофер, он и дочь научил водить. У дочери два жениха-ухажера, один местный, казах, появляющийся в кадрах на лихом скакуне и русский рыжий малый, с ослепительной улыбкой и удивительной ловкостью. Этот фильм без слов, поэтому я не могу вам сказать, как их зовут.

Поставил фильм режиссер Александр Котт. В главных ролях: Елена Ан, Данила Рассомахин, Карим Пакачаков.

Пишут что это фильм эксперимент, фильм арт-хаус. Говорят, что это милая мелодрама, и даже, что это фильм экологический и даже антисоветский. В фильме много всего занятного, любопытного. Множество находок. И столько же много заимствований и повторов. Чтобы снимать фильм без слов надо быть, конечно, мастером. Сколько надо выдумать бессловесных сцен. И без всякой мимики и жестов. Помогает этому великолепные актерские работы. Как чертик из табакерки появляется Данила Россомахин в кадрах. То он мелькает в осколке зеркала, в который смотрится его возлюбленная, то возникает в окне. То проносится вихрем сальто по всему общему плану. Здорово. Ничего не скажешь.

Редкий режиссер не   прельстится возможностью показать красивые длинные волосы своей героини на просвет. Красивый кадр, почему нет? Котт тоже не избежал этого соблазна.   Волосы молоденькой красоточки на просвет заходящего солнца мы удостоились увидеть достаточно продолжительное время. На самом деле, многое становится понятно и без слов. Например, как показать, что очень жарко на дворе? Обычно на это уходят целые километры пленки. Персонажи вытирают пот, обмахиваются веерами, бесконечно говорят, что, мол, жарко. Обсуждают погоду. Тут не так. Герой пьет воду из кружки и остаток плещет через плечо, вода попадает на камень и мгновенно испаряется. Влага, попавшая в трещинки, испаряется и улетучивается медленнее, за всем этим нас заставляет наблюдать и следить режиссер. И конечно мгновенно, еще не испарилась вода, в памяти возникают кадры из «Зеркала» Тарковского, в которых вода испаряется с полированного стола. Есть и более удачные, и самостоятельные эпизоды.

Немудрящая история любви, немного омрачается загадочной смертью отца девушки. Он шофер, откуда-то привез радиоактивные элементы. Ясное дело, тащит народ с работы, с дуру, все, что плохо лежит. Но об этом сразу узнали, хватились, приехала целая бригада в защитных костюмах, противогазах, с дозиметрами. Все прощупали, фон замерили, элементы изъяли. Самого мужика отвезли в больницу, да видно нахватал он много бар, и умер.

И все это любопытно, хотя и слишком длинно, и нудновато, если бы не финал. А в финале, откуда ни возьмись, возникает на горизонте спецэффект, смоделированный с помощью компьютерной графики: до боли знакомый, по урокам гражданской обороны, но уже изрядно подзабытый, - ядерный гриб. И взрывной волной сметает всех героев фильма вместе с их хилыми жилищами. И даже неглубоко похороненного отца, вырывает из земли. Такова сила взрывной волны и перепада давлений.

К чему этот пришит финал, докопаться невозможно. Пришито явно белыми нитками. Становится понятно, что живут все герои недалеко от полигона, где производились ядерные испытания. И попали они в зону поражения. Но почему их не эвакуировали, непонятно.   И к чему нам сейчас выдавать такой гнилой поклеп на советскую власть? Зачем убеждать нас в том, чего в помине не было? Причем так нелепо, бездумно, без всяких доказательств, без всякой драматургии. Семипалатинский полигон расположен на стыке трех областей. Павлодарской, Карагандинской и Семипалатинской. Он огромный, может разместиться небольшое государство. Конечно, огородить его стеной было просто невозможно. Семипалатинский полигон использовался 50 лет, на нем было взорвано 616 ядерных и термоядерных устройств. В 90-е годы по международной программе с полигона было собрано 200 кг. оружейного плутония. Вот где ужас. Но в фильме ни чего об этом нет и в помине. Подорвали мирное население и никаких вопросов.

В фильме ничегошеньки вообще о взрыве, испытаниях нет. Тема атомного взрыва возникает так же неожиданно, как если бы прилетели инопланетяне. Какая-то фантастика, высосанная из пальца. По стилю это студенческий, фильм ВГИКовского фестиваля. Много приколов, много экспериментов, неизвестного назначения. И неожиданно появляющаяся остросоциальная тема, которую режиссер отказывается проживать. И эта тема остается только очередным приколом.

Не представляю, как смотрело на это духовенство. О достоверности, конечно, не подумали, а вот попугать мирян внезапной смертью, напомнить о близости неизбежного апокалипсиса, это нужно. Это полезно для души. Женились, размножались, а тут, потоп. Пусть знает народ, помнит о смерти. Живет в страхе Божием. Фестиваль своим присутствием почтил сам патриарх. Выступала первая леди России Л. Медведева. Но что самое фантастичное, на закрытие приехало несколько афонских старцев. Они вышли к микрофонам и говорили слова приветствия. Правда один старец с горы Афон отказался выступать, сказав, что лучше помолится за нас, за всех, что вызвало бурные овации и даже восторженные возгласы с мест.   Все это придавало фестивальным лентам особую надежность, значимость, важность. Хотелось снова верить в кино. В его миссию. Не в развлекательную, ни в бездумную, ни в растленную. Но этот фильм никак не укладывается ни в рамки доброго, ни в рамки достоверного, ни в рамки тем более христианского, или просто религиозного кино.

Постоянно хочется повторять, что такого не было. Не могло быть. А если и было, но не так. Возможно, и хуже и страшнее было. Но не так. Пострадавшими от ядерных испытаний признаны 1 323 000 человек, почти все они живы и получили удостоверения, подтверждающие права пострадавших.

Так что на самом деле, фильм - антиисторичная выдумка. Довелось мне познакомиться с одним из участников первого ядерного испытания. И я, конечно, записал его рассказ. Как водится, эти очень важные воспоминания так и не опубликованы как следует, до сих пор. Почитайте, как тщательно готовились испытания. И если были жертвы, то только по нарушению техники безопасности. Может быть, рассказ очевидца вас убедит, что не стоит и выеденного яйца этот выковырянный из носа, выдутый из мыльного пузыря, взятый от фонаря, притянутый за уши, поклеп.

29 августа 1949 г на Семипалатинском полигоне прошли испытания первой в СССР ядерной бомбы. Страна стала ядерной державой. Капитан Никифор Ефимович Лапаев был во время испытаний командиром роты дозиметристов и первым вошел на спецмашине в зону поражения, в еще не осевший ядерный гриб. Недавно ему исполнилось 85 лет, выглядит Никифор Ефимович, - полковник в отставке, ветеран подразделений особого риска, - бодрым и молодым. Целыми днями пропадает на собственном огороде. У него четверо сыновей: Олег, Владимир, Анатолий, младший - Геннадий 1954 года рождения - музыкант, церковный композитор, регент Тверского епархиального хора. Все они здоровы и нашли свой жизненный путь. В последние годы Никифор Ефимович воцерковился, стал ходить в собор города Кимры, где и живет. Соблюдает посты по мере сил и возможности. Сложилось такое общественное мнение, что участники испытаний ядерного оружия, были лишены всякой защиты и давно умерли. Оказывается, это далеко не так. Никифор Ефимович по моей просьбе сам написал эти короткие воспоминания.

Как это было на самом деле

Подробные данные по службе в личном деле в Кимрском военкомате, и в Комитете ветеранов подразделений особого риска Российской Федерации в Санкт-Петербурге.

Мои действия во время испытания первой атомной бомбы в 1949 году.

В ноябре 1947 года Училище Связи было сокращено на половину, в том числе и рота, которой я командовал. Я был назначен командиром радиороты в Москве при 1-ом полку связи МО СССР.

Радиорота формировалась только радистами первого класса, переводимыми из других частей. После формирования 148 ОБС (Отдельного батальона связи) он был передислоцирован в Звенигород, где формировалось управление Семипалатинского полигона.

Позже 148 ОБС и я с ротой по железной дороге были направлены в район Семипалатинска и далее автотранспортом во вновь строящийся городок на берегу Иртыша.

Радиосвязь была запрещена, радиостанции законсервированы. Грамотные радисты остались без работы и их переквалифицировали, в том числе и меня, в дозиметристов, а я приказом по управлению назначен младшим научным сотрудником, по сути дела – старшим дозиметристом.

28 августа, накануне испытания (взрыва), начальник оперативного отдела, начальник химслужбы и я, по приказанию командира в/части 52605 (полигон), были направлены в район взрыва для проверки отсутствия в районе людей. А я, кроме того, должен был ознакомиться с дорогами в районе, строениями, и размещением техники и объектов, подвергающихся воздействию взрывной волны, радиации и высокой температуры.

Я объездил весь полигон и стало ясно, что от вышки (центра) по радиусу располагаются: сектор капитальных строений, сектор танковой и автотракторной техники, сектор авиации, в спецокопах сектор продовольственных товаров. Расстояние между объектами 100-200 метров.

Весь полигон был разделен на три пункта: Управление и жилгородок - пункт М, научный городок - пункт О, непосредственно полигон - пункт П. Пункт П находился в 30 - км. от пунктов М и О. Все руководство полигона размещалось на пунктах М и О. там были простые. малообустроенные здания с кабинетами. без всякого комфорта. Там находился и кабинет «Бороды» - начальника всего полигона. По другому нам тогда имя Игоря Васильевича Курчатова было неизвестно.

После того, как мы обследовали безлюдный район, начальник химслужбы зашел в отсек сектора продовольствия, взял бутылку вина и закуски на троих и предложил за успешное завершение задания выпить по рюмочке.

Не успели мы окончить этот «ритуал», как неожиданно появился начальник полигона - генерал с вопросом: «Вы чем тут занимаетесь?» Начальник оперативного сектора полковник, ответил на это: «Товарищ генерал, а мы думали, что остаемся здесь в качестве подопытных кроликов». Генерал улыбнулся, и успокоил нас: «Ну, хорошо, что все нормально, налейте и мне рюмочку». Так закончился канун перед днем взрыва 1-й атомной бомбы.

Утром 29 августа автомашина, укомплектованная приборами, была готова к выезду на объекты. Машина была оснащена защитной - свинцовой плитой, толщиной, примерно, 2 см., в кабине и в кузове.

В 8 часов утра весь личный состав был выведен из помещений пункта П в поле на высотку в 500-700 м. Все надели противогазы и легли на землю лицом вниз.

Мне же начальник дозиметрической службы подполковник Зикеев предложил остаться в помещении и понаблюдать за показаниями приборов. Я остался. Через пару минут открылась дверь и вошел начальник полигона, с которым мы выпивали накануне. Он лично решил проверить, что все помещения покинуты. Обнаружив меня, он нецензурно обозвал меня:

            Что ты здесь, ... делаешь?

            Мне приказал наблюдать за приборами полковник Зикеев, - ответил я.

            Он такой же ... как ты, марш за всеми!

Я бегом добежал на сопочку, куда были выведены все: и начальники, и подчиненные, и солдаты, и офицеры, и научные сотрудники. Они в противогазах лежали вниз лицом.

Через 5-6 минут прогремел взрыв, земля затряслась под нами. Землетрясение было в 4-5 баллов, как объяснили люди, которые его измеряли сейсмоприборами.

Через 1-2 минуты полной тишины все, вскочили и начали кричать «Ура!», бросать вверх головные уборы, обниматься. «ПОЛУЧИЛОСЬ!»

Мне было не до этого. Я бегом понесся к приборам. Открыл дверь и, о ужас! Дверь, пол и все деревянные части помещения покрыты как врезавшимися пулями, мелкими частями стекла от окон.

Я понял, что если бы не мой «милый генерал», обругавший меня 15 минут назад и выдворивший меня из комнаты, я был бы куском мяса, истыканным стеклом. Говорят, что даже в Семипалатинске кое-где были повреждены стекла (примерно около 70 км от взрыва). Взрывная волна, световая вспышка, и радиация – это три поражающих фактора атомного оружия.

Явившийся начальник, увидел меня целым и невредимым, и очень обрадовался. Я доложил, что меня выгнал генерал, правда, не сказал, как мы за этот поступок им обласканы.

Машина на готове, экипаж тоже, на горизонте еще не исчез «гриб» после взрыва. Мы отправились в путь, благо, как проехать, усвоено лично мною накануне, и я по пути давал указания шоферу, где и куда повернуть, где остановиться для измерения.

Я был первый, кто увидел последствия этого взрыва. Кроме шофера в машине находились еще трое моих подчиненных - сержанта. Когда мы въехали в пылевое облако, то увидели, что дозиметрические приборы зашкалили. Автоматически включились аварийные сигналы: красный свет, зазвенел звонок. Шофер газанул, и мы быстро миновали опасную зону.

25 лет в силу обязательств я не только не мог говорить, как это на самом деле было, но даже упоминать о своем участии в этих испытаниях. Кроме того, я постоянно чувствовал за собой слежку соответствующих органов.

Я был ответственный за контроль радиации на объекте, за соблюдением мер предосторожности и правил безопасности. Лично приходилось вступать в споры с нарушителями техники радиационной безопасности. У меня есть факты ухода из жизни людей, которые не соблюдали меры безопасности. Приведу два примера. На пункте дезактивации проводили замеры радиации у выходивших из зоны. Все полностью разоблачались, и выдавалось чистое белье «под пломбой». Вдруг молодой солдатик нерусской национальности при проходе показал такую зараженность, что приборы зашкалили. Оказывается, в секторе продовольствия он добрался до печенья и прочих деликатесов. Наелся вдоволь, а, как известно доза больше 50-ти «Бер» уже смертельна.

Второй случай такой. Мы разбирали кирпичные завалы в одном здании. Руководил работами подполковник. Он был без противогаза и других мер защиты. На мое замечание, с гонором ответил: «Старшим, товарищ капитан замечания не делают. Я и не такое видел». Я доложил начальнику о таком нарушении. А закончилось все тем, что через неделю подполковник попал в госпиталь в безнадежном состоянии.

На 4-й, 5-й день можно было наблюдать, как птицы: ястребы, вороны и др., распустив крылья, двигались по степи, ни на что не реагируя. Это был результат облучения.

Думаю, что для земляков полезно было бы знать некоторые вещи, если не дай Бог, окажемся в подобной ситуа-ции.

Я лично благодарен академику Игорю Васильевичу Курчатову, который создал такие условия для работы в зараженной радиацией местности, что я и мои подчиненные, соблюдавшие необходимые меры, не подверглись поражению.

Был у меня второй случай, когда я мог остаться трупом. Дело в том, что, обследуя один подвал разгромленного здания, я не учел, что противогаз не защищает от газа аргон и, выйдя из подвала, я упал в обмороке и спас меня подчиненный, сержант Жабинский. Он сорвал с меня противогаз, и я ожил.

После увольнения из армии работал военруком ГПТУ, техникума, школы № 1 г. Кимры. Всегда проводил работу по противоядерной защите. Лично считаю, что сейчас в стране плохо проводятся мероприятия по защите населения. Наглядно это показалось при катастрофе на Чернобыльской АЭС.

Ветеран подразделений Особого Риска,

полковник в отставке Н. Е. Лапаев.

Адрес: Тверская обл., г. Кимры, ул. Коммунистическая, д.-, кв. -, Никифор Ефимович Лапаев

Вспоминая минувшие дни

Авторский вечер Владимира Сергиенко в «Литературном бегемоте»

IMG_1283

Владимир Сергиенко считает себя СМОГистом, с приставкой «пост». Вечер был посвящен 50-ю СМОГа. Что такое авторский вечер поэта? Всем известно. Поэт берет в руки свои стихи и читает либо наизусть, либо с листа, пару отделений. Вот и я надеялся, наконец, услышать давно известного мне поэта в полном объеме. Но не тут то было, Сергиенко оказался верен себе. Сначала о друзьях-товарищах, и лишь потом, и совсем немного, себя. Заповедь «возлюби ближнего как самого себя» оказалась тут наглядно исполненной. С любовью и главное с полным присутствием памяти, он рассказал, иллюстрируя стихами, о необъятном поколении послевоенного советского андеграунда, которое ныне сменило старших, советских поэтов. Сменило не совсем мирно, не без борьбы, но сменило и достойно несет знамя отечественной поэзии. Нам были прочитаны неизвестные, и вовсе даже неопубликованные стихи, не только соратников по СМОГу Губанова, Алейникова, Пахомова, Батшева, Кублановского, Самошкина, Делоне, Велигоша. Велигош это, кончено, в последствии Саша Соколов. (Он читал и ранние стихи Куба, которые сам автор наверняка забыл к сегодняшнему дню.) Но если бы только их. Панорама «подпольного» поэтического творчества была развернута воистину гигантская. В поэтическую работу включилась в 60-е годы целая молодая армия бескомпромиссных поэтов, подтачивающих принципы соцреализма. Это и гиганты другого литературного объединения «Московское время»: Гандлевский, Сопровский, Цветков, Бахыт Кенжеев, Тимур Кибиров. Да и внесистемные поэты, хотя и близкие, и дружившие со всеми, но, тем не менее, не причисленные ни к одной из групп, а может быть сразу ко всем. Вадим Рабинович, Слава Лен, Евгений Блажиевский, Величанский. Было уделено внимание и «Лианозовской школе». Куда де без нее. Сапгир, Лимонов, Холин… С чувством прочитано эпохальное стихотворение основателя русского концептуалиста Севы Некрасова, состоящее из оной строчки, повторяющейся бесчисленное число раз «Свобода есть» и кончающееся словом «Свобода».

Единственно, остались неохваченными поэты «Мансарды». Ну, что ж. Не свела судьба.

Представьте себе вечер Евтушенко, на котором он читает Ахмадулину, Вознесенского, Рождественского (друзей) и где-то во втором отделении и себя, и как бы, между прочим. Исключено. Не таков Сергиенко.

А что же сам поэт. Что все же о себе? В его поэзии, собственно и весь он сам и его друзья, и эпоха. Логически и рационально развивающиеся сюжеты, классическое построение стиха. Сергиенко, конечно, химик, Он, как и Бахыт Кенжеев, закончил Химфак МГУ. А ныне доктор наук. Но он и выпускник Литинститута, поэт вполне традиционной эстетики, не стремившийся открывать «новые пути». Запечатлевший традиционным способом (без выкрутасов, я бы сказал) новое время, время решительной смены идеологий и поколений.

IMG_1295
IMG_1291Сергиенко на прощанье дарил свои книжки. Я с удивлением узнал все ту же книжку с которой знаком с 1989 г. «Письма без ответа». Больше поэт не издавался. Первую и последнюю книгу издали друзья. Друг написал замечательное предисловие, друг готовил к печати, друг отнес в типографию, друг пришел за деньгами на квартиру. Ничего самому не надо делать, если у тебя куча верных друзей. В итоге получилось уникальное издание. Плохо пропечатанный текст, некоторые слова просто не читаются, их надо угадывать, на тонкой бумаге, которая, кажется, порвется, если быстро листать. (Не надо быстро листать поэзию). В итоге книга больше всего напоминает давно забытый самиздат. Сергиенко до сих пор горюет о неудачной своей единственной книге, а на самом деле это просто шедевр. И когда я смотрю на глянцевые издания в твердом переплете его друзей, то мне их становится просто жалко. Такого «самиздатского» издания заслуживает только настоящий поэт. «При жизни быть не книгой, а тетрадкой» - не правда ли? На тетрадку и похоже это издание.

Был и страх . Настал час испытаний . Публичные чтения неподцензурной поэзии, чтений у памятника Маяковскому, не прошли бесследно. Друзья поодиночке и группами отправлялись в тюрьмы и ссылки. Первым был Недбайло, потом Бат. Три года общего режима у Вадима Делоне. Следом потянулись остальные, кто в ссылки. Кто в дурдома.

А где же было КГБ в этой нелегкой жизни? А КГБ не дремало. Оно стучалось в судьбу Сергиенко дважды. Сначала оно пришло прямо к нему на работу. Раздался звонок, юного кандидата химических наук попросили зайти в Первый отдел. Сергиенко опытный кристалло- химик, и неопытный подпольщик испугался, стал звонить за советом опытным людям. Оказалось, что в беду попал друг и Сергиенко призывали сотрудничать и стучать, обещая при этом быстрое продвижение по службе. Вот так просто и легко. Володя мялся, отнекивался, не соглашался. Наконец, был отпущен, с условием, что друзьям он об этом разговоре ничего не скажет.

Конечно, в этот же день, первым делом, он все рассказал друзьям и особенно, тому, попавшему в беду, подвешенному на крючок. Вскоре, так же, по телефону, он был вызван уже на Лубянку. К тому времени, Сергиенко основательно подготовился. Его спросили, готов ли он сотрудничать? На что он ответил отрицательно и сообщил, кстати, что все рассказал, другу. КГБэшник страшно разозлился, стал даже на него кричать. На что Сергиенко невозмутимо, отвечал: (советую этот ответ запомнить всем, пригодится) «А мы что, разве находимся с вами в приятельских отношениях? Кто я вам? Свидетель или подозреваемый? Вызывайте меня официально, повесткой, тогда и поговорим». На чем общение и закончилось. Больше не вызывали.

Ну, а вторая встреча была мимолетной, хотя касалась уже лично самого поэта. Он участвовал в одной квартирной антисоветской выставке, на которой иностранцам продавались картины. И это уже был нешуточный криминал. Однако КГБ тут ослабило хватку и после пары бесед, отпустила всех восвояси. Доказательств по всей видимости, не нашлось. Стукачей тоже.

«Литературный бегемот» это еще одна точка на поэтической карте России. От Москвы добираться в библиотеку Малаховки, от Выхино электричкой, потом на маршрутке, не менее часа. Стоит ли туда ехать в эту Малаховку? Разве мало в Москве библиотек, жаждущих распахнуть свои двери для поэтического клуба? Много, да практически, любая. И все же поэтический вечер за городом, за кольцом, это совсем иное дело. Я бы сказал, тут мы ближе к России. Другие лица¸ другой воздух, другая природа, и вечер становится другим не просто поэтическим. И не остается чувства напрасно потраченного времени. Планы у клуба грандиозные. Весь этот год пройдет под знаком юбилея СМОГа. Николай Милешкин, основатель клуба, уже зарекомендовал себя как мощный, уникальнейший организатор, способный достать нужного поэта не только из-за границы, как А.Самошкина, десятки лет мирно живущего в Бухаресте, но даже из-под земли. Так уже сверстан вечер гениального и легендарного основателя СМОГа Леонида Губанова, более 30 лет, лежащего на Хованском.

14 марта 2015 г. (1 марта ст.ст. день Сотворения Мира)

Лев АЛАБИН

ВОЗВРАЩЕНИЕ ТЭФФИ

Все вернется

https://www.facebook.com/events/553158858153431/permalink/585143994954917/

«Весной вернусь»- моноспектакль Елены Капраловой, в постановке Михаила Егорова. Молодая актриса и молодой режиссер из Молодежного театра. Этот спектакль был отмечен на фестивале «Обочина» и уже объездил многие библиотеки, клубы, культурные центры Москвы. Елена Капралова неутомимый человек, не боится играть и по два спектакля в день. Когда у нее спрашивают: «Так вам, наверное, надо что-то заплатить»? Она впадает в ступор, не знает что ответить. Что-то брать с библиотек? Как это возможно? Если только золотую пыль мировой классики… Собирает нехитрый реквизит, складывает в сумку на колесиках и перемещается в следующий уютный зальчик, по траектории брызнувших от телевизоров во все стороны искрящихся осколков культурной жизни. И опять цветы, чаи, аплодисменты и комплименты.Teffi_Choumoff

Вот примерно так же и Тэффи, всенародная любимица, любимица Ленина и Николая II-го (кто же не любит добрый и в меру колкий юмор) в 1918 году отправилась наобум. На гастроли, вернее в бега из голодной неотапливаемой Москвы. Ее маршрут – Киев, Одесса, Новороссийск, привел ее неизбежно в Константинополь, а потом и в Париж. И вот собственно этот маршрут и описан в книге «Воспоминаний», которая взята за основу спектакля. Она вдоволь насмотрелась на хозяев новой жизни, новой аристократии, одетых по новой моде, (все в коже) и все любители искусства, и ее поклонники, и по совместительству, жестокие бандиты, разбойники и убийцы. Работа такая. И не то чтобы это напоминает нам давно ушедшую историю, но каким-то образом заставляет ежиться, ерзать на стуле и беспокоиться за свою именно сегодняшнюю жизнь. Что увидела и что сумела описать любимица салонов серебряного века?

«Увиденная утром струйка крови у ворот комиссариата, медленно ползущая струйка поперек тротуара перерезывает дорогу жизни навсегда. Перешагнуть через неё нельзя. Идти дальше нельзя. Можно повернуться и бежать». И она бежала: «конечно, не смерти я боялась. Я боялась разъярённых харь с направленным прямо мне в лицо фонарем, тупой идиотской злобы. Холода, голода, тьмы, стука прикладов о паркет, криков, плача, выстрелов и чужой смерти. Я так устала от всего этого. Я больше этого не хотела. Я больше не могла».

Но нам бежать то сегодня некуда, свербит проклятая мысль.

http://www.litrossia.ru/2013/43/08392.html

Архив : №43. 25.10.2013
ПОПРАНИЕ ВЕЛИКИХ


В Москве отмечают столетие Георгия Дионисовича Костаки, легендарного человека, коллекционера, впервые обратившего внимание на «квадратики и треугольнички» русского авангарда, забытого и затоптанного после революции.

Его называют Третьяковым 20-го века, сравнивают с Щукиным и Дягилевым. Титулы ему присвоены вообще фантастические, например, – «Хранитель времени». Можно и продолжить: «Спаситель чести русского авангарда», или просто «Спаситель».


Вот неполный список авторов из коллекции Костаки: Марк Шагал, Василий Кандинский, Казимир Малевич, Александр Родченко, Владимир Татлин, Павел Филонов, Надежда Удальцова, Александра Экстер, Эль Лисицкий, Любовь Попова, Владимир Маяковский, Алексей Кручёных, Иван Клюн, Густав Клуцис. И о каждом из них ныне написаны тома.

В 1977 году Костаки вынудили уехать на историческую родину, в Грецию. 80 процентов коллекции досталось Третьяковской галерее, всего 834 единицы хранения. Иконы попали в музей им. Андрея Рублёва. Вопреки существующим законам, около 200 картин было вывезено. Эту операцию возглавлял Кремль, на современном языке иначе как «откатом» всё это не назовёшь.

Но выставок из коллекции Костаки в Москве нет. Собрание «Хранителя времени» хранится в запасниках. В постоянной экспозиции Третьяковской галереи на Крымском валу всего 30 картин из дара Костаки. Нет даже каталога его коллекции, даже просто списка подаренных (или отобранных у него) картин.

Открыт «мемориальный кабинет», у входа в который – двухметровая фотография «нового Третьякова». И бросается в глаза старый мятый костюм и увеличенные жирные пятна на нём, нечищеные ботинки и усталое лицо с огромными чёрными кругами под глазами. И вдруг отчётливо понимаешь, как жил этот человек, обладатель бесценных сокровищ, лишённый всякого внешнего лоска и благолепия.

Если бы Костаки собирал только авангард начала века и спас его, ему за это уже можно было бы ставить памятник. Сейчас даже нет мемориальной доски в доме на проспекте Вернадского, где он жил и где бывали самые известные люди прошлого века. Но главная заслуга Костаки, как мне кажется, совсем не в этом. А в том, что он заметил, восхитился, оценил и стал коллекционировать новый русский авангард – нонконформистов, русский андеграунд.

Малевич с Кандинским и без него были замечены и оценены. Может быть, не так полно, но всё же. А вот великий русский художник Анатолий Зверев, если бы не Костаки, всю жизнь бы красил заборы в Сокольниках, и никто не обращал бы внимания на его «мазню». Собрание «нонконформистов» в коллекции Костаки ещё более грандиозное, важное и беспримерное, чем авангард начала века. Тут он спасал не только картины, но самих художников, тут он по-настоящему открывал и был первопроходцем. Только благодаря ему Зверев, Немухин, Рабин, Мастеркова, Плавинский, Краснопевцев и сотни других художников стали достоянием мирового искусства. Приведу один пример, взгляд Костаки почему то не упал на Васю Ситникова, в результате в России нет ни одного полотна этого потрясающего художника. Если и наскребётся две с половиной маленьких картинки, и то хорошо. Всё ушло на Запад.

И словно в фантастическом сне мне видится выставка к 100-летию величайшего человека, «Спасителя и Хранителя Времени», на которой бы, наконец, соединились все части его жизненного труда, все части его коллекции. И картины, уехавшие на Запад, хранящиеся сейчас в музее города Салоники. (Нет, они не в запасниках, их можно увидеть. Бедная Греция не приняла подарок, а купила эту коллекцию.) И восемьсот картин из Третьяковской галереи. И главная и самая грандиозная часть – это тысячи картин русских нонконфомистов. Вот тогда бы мы и увидели это победное шествие настоящего, неподцензурного русского искусства 20-го века. И тогда бы сами собой рухнули все химеры, которыми пугает нас «актуальное» искусство. Одна выставка Анатолия Зверева «Зверев в огне» из коллекции Натальи Костаки, которая была показана в Малом Манеже, заняла все выставочные площади. Выставка произвела огромное впечатление. Что же будет, если выставят всю коллекцию. И, конечно, в Большом Манеже. Затмится, наконец, выставка самого Пабло Пикассо 1956 года. Но, увы, это лишь мираж. И, по всей видимости, этого никогда не будет. Нам не дано увидеть своего. Мы должны восхищаться чужим.

Как это ни странно, коллекция картин Костаки была намного доступнее, когда хранилась у него дома. Не только знаменитые люди как, например, Кеннеди, могли её посмотреть. Алика Костаки, дочь, которая приехала на юбилей в Москву, вспоминала, что посмотреть картины можно было даже в отсутствие хозяев. В условленном месте оставлялся ключ, какая-то делегация или просто компания находили его и осматривали картины в полное своё удовольствие, потом всё запиралось, и ключ помещался в тот же тайник. Для Государственного музея, да и для частной галереи подобное немыслимо.



Так обстоят дела в главном хранилище русского искусства. Во втором главнейшем музее, ГМИИ им. Пушкина, дела обстоят ещё более ужасно. Из музея буквально вымели его создателей. В этом году отмечается 100 лет со дня смерти Ивана Владимировича Цветаева (1847–1913) и Юрия Степановича Нечаева-Мальцова (1834–1913). Они умерли в один год, ненадолго пережив открытие своего музея, которому посвятили всю жизнь, в который вложили все свои знания и огромное состояние. И музей почтил их память выставкой, но эта маленькая выставка фотокопий проходит не в ГМИИ им. Пушкина, который они создали, а в РГГУ (в институте Шанявского), к которому они не имеют никакого отношения. Спрашивается почему? Полистав план выставок, приходишь к выводу, что их потеснил «модный портной» (народный художник РФ, заслуженный деятель искусств РФ) Валентин Юдашкин. Именно ему отданы главные экспозиционные площади. Ну а показ мод, конечно, состоится в Итальянском дворике.


Лев АЛАБИН